— Тогда, на песке, — сказал он прямо, — я ведь мог тебя дожать.
— Знаю, — сказал я. — О том и речь. Я на днях хочу всех за один стол свести, — сказал, поднимаясь со скамьи. — Познакомить, пока не поздно. Если решишься — найди меня.
— Когда будет стол? — переспросил он.
Я хмыкнул.
— Скоро. Могу ли я считать этот вопрос за согласие?
Он пожал плечами, а потом просто развернулся и пошел к двери. В пустом зале делать было нечего, тренироваться сегодня я не собирался, так что поднялся и пошел следом. Когда мы вышли в коридор, я остановился, чтобы закрыть дверь, и услышал со спины:
— Облажаюсь с командной работой — не обессудь.
— Не облажаешься, — отмахнулся я. — А облажаешься — вытащим. На то и семеро.
Спустя четыре дня в столовой общежития А-класса мы заняли дальний стол у окна, за которым обычно и сидела наша пятерка, только сегодня нас было семеро.
Мы с Наташей заняли торцы стола, с одной стороны сидели наши привычные ребята: Катя, Яков и Артем. С другой стороны я посадил двоих, кого они еще не знали: Яна и Виктора.
Это все еще был ужин, и все набрали себе еды. Ян ел молча, поглядывая на стол поверх миски, как смотрел на меня в тренировочном зале, прежде чем заговорить тенями. Виктор сидел спокойно, без всякой неловкости, будто всю жизнь ужинал в этой компании.
Но все равно начало вышло натянутым. Все были заняты едой чуть усерднее, чем она того стоила, и за столом висела та особая тишина, когда люди уже познакомились по именам, но еще не знают, о чем говорить.
Катя постукивала вилкой по краю тарелки. Яков жевал и смотрел на новеньких поверх куска. Наташа ела ровно и молча, и по ней, как всегда, ничего нельзя было прочесть.
Первым не выдержал Артем.
— Ну, раз все молчат, я скажу, — объявил он, тыча вилкой в сторону Яна. — Из-за тебя нам полгода плешь проедают, мол, вот молодежь пошла, а вы куда смотрите. Так что лично у меня к тебе счет.
Ян поднял на него глаза.
— Сочувствую, — ответил ровно.
Артем фыркнул, а потом расхохотался, и от этого смеха за столом сразу стало легче дышать, будто кто-то открыл форточку.
— Слышали? Сочувствует он. — Артем покрутил головой. — Саш, где ты его вообще встретил? Молчит, как партизан, а отвечает, как старый дед.
— В тренировочном зале, — сказал я. — Он там тенями колол воздух, я — топором.
— Это многое объясняет, — сказал Артем и потянулся за добавкой. — Двое мрачных в пустом зале лупят пустоту. Прямо картина.
Катя поначалу держалась настороже. Я знал ее достаточно, чтобы видеть это: она была из тех, кто сам выбирает, кого пускать ближе, а тут за стол сели двое, которых она не выбирала. Оттого первые минут пятнадцать она сидела ровнее обычного и больше слушала, чем говорила. Но открытость в ней всегда брала верх над осторожностью, и долго взаперти она себя не держала.
Сломал лед Виктор и сделал это, особо не пытаясь сломать. Просто обронил между делом, что видел ее один раз на тренировке и что молнию по клинку она ведет интереснее, чем кто-либо в Академии, только зря гасит ее на отмашке, теряя часть силы.
Катя повернулась к нему резко.
— Что значит гашу на отмашке?
— То и значит. — Виктор пожал плечами. — Ты разряд копишь на острие, ведешь его до цели чисто, а на возврате сбрасываешь в воздух, вхолостую. А могла бы держать. У меня та же беда с водой была, я тебе покажу, если хочешь.
— Покажи прямо сейчас, — сказала Катя и придвинула к нему солонку и две вилки, расставила, как фигуры. Похоже, это был универсальный материал для макетирования боев. — Вот я, вот цель. Веду укол. Куда у меня уходит сила на возврате?
Виктор подвинул солонку на полпальца, развернул вилку.
— Сюда. Ты раскрываешь кисть, и весь хвост разряда стекает с клинка вот в эту сторону, в пустоту. Если кисть не раскрывать, а доворачивать, все останется на острие, и следующий укол пойдет тоже с разрядом, поверх свежего.
Катя замерла, глядя на вилки, потом тихо сказала:
— Я так года полтора делаю…
— Полтора — это нормально, — согласился Виктор. — Я три года так делал.
И они ушли в разговор. Сначала про молнию и воду, потом про то, как держать энергию между ударами, не сбрасывая, и Катя черкала вилкой по скатерти невидимые траектории, а Виктор поправлял. Через десять минут они уже не замечали ни нас, ни остывающего ужина.
Я переглянулся с Яковом. Тот чуть недовольно приподнял бровь, мол, гляди-ка, как спелись, но не стал мешать.
Сам он весь вечер приглядывался к Яну. Не враждебно, но цепко. Яков знал меня лучше всех из пятерки и не удивлялся моим знакомствам, но одно дело не удивляться, а другое — поверить чужому на слово. Где-то к концу ужина, когда тарелки опустели и над столом поплыл сытый разговор ни о чем, он отодвинул свою и положил оба кулака на стол.