Бои против Кругов оказались невероятно сложным вызовом при таком формате. Да, я дошел до позднего Тела, и искра поднялась до уровня среднего Сердца, так что я был заметно сильнее, чем весной, когда проиграл Наташе на экзаменах. Бойцы же арены не обладали ни фирменной магией Железных, ни талантом Наташи, ни ее особым телосложением.
Но у них был огромный опыт таких боев, один на один, и стиль, заточенный именно под них. Я не прекращал ни на день тренировки, спарринги со знакомыми вроде Яна или Виктора и брал столько дополнительных часов практики, сколько мог. И все равно умудрялся выходить победителем из этих боев в первую очередь благодаря тому, что от меня никто не ожидал такой силы. Так что я мог снова и снова подлавливать противников на приемах, по идее невозможных для уровня Сердца.
Три боя за месяц, шестнадцатого, двадцать четвертого и двадцать шестого, и между ними долгая тридцать первая позиция, которая встала поперек горла и не лезла ни в одни обычные выходные. А в конце месяца, будто мне без того было легко, предстояло идти на экзамены.
На учебу при таком распорядке не оставалось ни сил, ни головы. Я готовился урывками — по ночам, по обрывкам чужих конспектов — и сам видел, что готовлюсь скверно.
Теория магии, которая в этом году подразделилась аж на пять отдельных дисциплин и которую спрашивали всерьез, без малейших скидок, требовала свежей головы и долгих часов, а у меня не было ни того ни другого.
Когда вывесили общий рейтинг, нашел себя на тридцать шестом месте. В классе А я оставался, но запас до вылета был совсем небольшим. А с учетом того, как я собирался потратить два месяца весенней практики, его не оставалось вовсе. По сути, держался я теперь на честном слове да на втором месте по практике, которое одно меня и тащило.
Приглашение, примерно как и сказала Наташа, пришло за неделю до Нового год. Плотный кремовый конверт, темно-серая печать с гербом, который я уже знал по письму, что лежало когда-то на краю библиотечного стола.
Георгий звал на бал в родовой особняк не только меня, но и Наталью, Катерину и горстку самых заметных ребят со всех курсов, кроме первого. Я повертел конверт в руках и понял, что отказаться не получится.
Безродный студент, который вдруг не явился на праздник к наследнику рода, после всего, что между нами было, оставил бы куда больше вопросов, чем безродный студент, который пришел, выпил шампанского и ушел восвояси.
Так что вечером тридцать первого я достал из шкафа темно-синий шерстяной костюм — подарок ребят, единственную приличную вещь, какая у меня была и которую я чудом не забыл еще раз отдать на перешив, — повертелся в нем перед зеркалом, решил, что сойдет, и поехал.
Особняк Железных впечатлял своими размерами. Я знал это и раньше, но одно дело знать, а другое — стоять у кованых ворот и видеть, как за чугунным забором, в глубине огромного заснеженного двора светится всеми окнами трехэтажный дом, напоминающий дворец.
Снег во дворе был расчищен и подметен так, что не осталось ни одного лишнего следа. Вдоль дорожки к крыльцу ровным белым светом горели фонари. К парадному крыльцу один за другим подкатывали экипажи, лакеи в темно-серых ливреях открывали дверцы и подавали руки. Из каждого такого экипажа выходили люди, рядом с которыми мой костюм начинал казаться едва ли не бедняцким рубищем.
Впрочем, меня это особо не трогало.
У дверей принимали верхнюю одежду, но у меня ее не было. Я шагнул из стылой прихожей в тепло, и тепло это ударило в лицо плотной волной, как из натопленной бани, — разом, аж на миг защипало в носу.
Внутри было светло так, что резало глаза. Потолки уходили вверх на высоту двух этажей, и под ними висели кованые люстры с духовыми кристаллами, дробившими свет на сотни мелких бликов.
Под ногами стелился паркет, начищенный до того, что в нем плыли перевернутые огни люстр, и каждый шаг по этому паркету был слышен, хоть зал и наполняла музыка. Где-то в дальнем конце играл оркестр — негромко, ровно, как играют, когда вечер еще только начинается и гостей надо не веселить, а настраивать на правильный лад. Пахло разогретым воском и чем-то сладким от столов с едой у стен.
Глаза работали сами. Я насчитал шесть выходов, включая два, замаскированных под простенки между колоннами, для прислуги. Прикинул, сколько в зале людей (вышло около двухсот), и тут же разнес их по группам.
У камина стояли старшие, к ним подходили кланяться. Молодежь жалась к оркестру и к столам. А у стен держались те, кого привели, а не позвали: их выдавала сама поза.
Привычка эта, считать выходы и мысленно расставлять людей по полочкам, въелась в меня так глубоко, что работала сама, и здесь, среди хрусталя и музыки, была также неотключаема, как в темном переулке.