Духовным зрением я оглядел толпу. Кругов было больше половины гостей, и от каждого по залу шло ровное давление. Сильнее всех давил сухой старик у камина, который, по ощущениям, был даже сильнее ректора. Я не стал к нему приглядываться, незачем.
Довольно скоро выяснилась неприятная мелочь, о которой я как-то не подумал, собираясь. На таком вечере неудобно быть одному. Не успел я отойти от входа и взять с подноса бокал, чтобы было чем занять руки, как ко мне начали подходить. Похоже, хотя меня никто не объявлял и я намеренно не стал принимать предложение доехать на специально подготовленном экипаже, каким-то образом моя внешность уже была известна всем заинтересованным.
Дочери дворянских домов подходили по одной и по две, под предлогом то знакомства, то общего приятеля. За всем этим, очевидно, стояло одно: безродный студент, который непонятно как уже второй год держит вторую строчку курса по практике, был тут редкой диковинкой.
Одна, в платье цвета спелой сливы, спросила напрямик, правда ли, что я тот самый, кто весной в одиночку взял Зверя Камня под Ряткой. Я ответил, что под Ряткой было много кого и много чего, а я там больше отлеживался, чем геройствовал. Это была чистая правда, хотя и далеко не вся.
Барышня засмеялась, приняв скромность за флирт, и спросила, не составлю ли я ей компанию на танец. Я сказал, что танцор из меня скверный и лучше поберегу ее туфли. Она отошла, кажется заинтересованная еще сильнее, и я понял, что в этом доме отказ работает ровно наоборот.
Следом подошла другая, постарше, и спросила, правда ли, что безродным теперь открыли класс А, и не тяжело ли мне приходится осознавать себя среди дворян. Я ответил, что тяжелее всего приходится среди тех, кто задает такие вопросы. Она поджала губы и отошла, назвав меня нахалом. Ну да, конечно. Это именно я тут нахал.
В какой-то момент нашел взглядом через зал Наташу. Ее тоже обступили трое или четверо, лощеных молодых дворян в темном с серебром (правда, по совершенно иной причине), и каждый держался так, будто оказался рядом случайно.
Было видно, что ее это интересовало ровно настолько же, насколько меня интересовали мои гостьи, то есть никак, но отделаться от мужчин, не нарушив сотни правил, которые ей вбили с детства, она не могла. Просто стояла прямая, как на плацу, отвечала одними губами, и я видел через весь зал, как ей это надоело.
Внимание к ней тоже было понятно. На такую невесту в зале нашлось бы много охотников, но каждый знал ей цену не как человеку, а как фамилии. После нашего ночного разговора в библиотеке я отлично понимал, насколько на самом деле это ее раздражало.
Она глянула на меня, я на нее, и между нами проскочило то короткое понимание, какое бывает у двоих, попавших в одну и ту же ловушку с разных концов.
Я пошел к ней. Это было в сто раз проще, чем стоять и отбиваться поодиночке, и, чего уж там, мне самому так было лучше. Идти через весь зал к Железной в доме Железных, под взглядами ее родни, безродному в простеньком костюме было затеей так себе, но я давно заметил, что в такие минуты во мне просыпается не осторожность, а упрямство.
Молодые дворяне расступились с выверенным безразличием, за которым у людей этого сорта пряталось все, от удивления до досады, а я подошел и сказал просто, не став даже задумываться о формальностях и обращениях на вы:
— Потанцуешь со мной?
Наташа приняла руку сразу, даже без секундной заминки, которую требовали приличия, и облегчения своего не скрыла. Просто шагнула ко мне из их кольца, как шагают из тесной комнаты на воздух.
Танцевал я скверно, хотя после прошлого ноября взял-таки пару уроков у Алены и еще несколько — у Кати, когда они приходили в гости. Мог провести партнершу по кругу, не оттоптав ей ноги и не сбившись с такта, но и только.
Но Наташа двигалась хорошо, впрочем, как делала и все остальное, так что вести ее было все равно что вести лодку по течению: толкни в нужную сторону, а дальше она идет сама. Я и толкал, изредка, когда чувствовал, что нас заносит не туда, и она поправляла нас обоих неприметным движением. Со стороны, наверное, выходило, что это я такой ловкий.
Один раз я все же оступился на повороте, чуть сбив шаг, и она, не меняя лица, удержала меня: достаточно сильно вцепилась рукой в плечо и повела меня дальше так, что никто и не заметил. При этом уголок рта у нее дрогнул, и я понял, что она усмехнулась про себя.
Мы молчали, но не от неловкости. Говорить было не о чем и незачем. Мы оба это знали, и тишина между нами стояла такая, в какой хорошо. Я держал ее ладонь в своей и ловил себя на том, что с каждой минутой начинаю еще на одну капельку больше жалеть, что тогда, после библиотеки, не сделал того самого шага.