Я поискал глазами Георгия, но нашел его не сразу. Он с улыбкой переходил от группы к группе, нигде не задерживаясь дольше нужного, и со стороны был просто радушным хозяином, обходящим гостей.
Но дважды за эти переходы он оказывался там, откуда удобно было бросить взгляд в мою сторону, и оба раза не бросил. Но в том, что он подойдет ко мне, не сомневался. Я отпил наконец из бокала. Шампанское было хорошее, сухое, чуть отдавало яблоком, и я некстати прикинул, сколько Камней вышло бы купить, продав ящик такого. М-да. У кого что болит, как говорится…
Георгий подошел не сразу, дав мне допить, и подошел так, будто оказался рядом случайно, проходя мимо с бокалом в руке. Светлые, почти белесые волосы гладко зачесаны назад, темно-серый костюм с серебряной отделкой, та же спокойная полуулыбка, что я помнил с весны.
Он встал рядом, слегка прислонившись к другой колонне, лицом к залу — как встают двое знакомых, которым удобно молчать вместе. Но он заговорил: не глядя на меня, негромко, под музыку, так что наш разговор тонул в общем гуле в двух шагах.
— Рад, что вы пришли, Александр. Я опасался, что не придете.
Глава 7
— Не прийти было бы невежливо, — ответил я Георгию.
— Вы, конечно, удивлены, что видите здесь младшую Громову.
— Удивлен.
— Громовы согласились забыть ту неприятную историю, — сказал он так легко, будто речь шла о просроченном долге, а не о похищении. — В обмен на некоторые преференции с нашей стороны. Дело прошлое, всем удобнее закрыть его и не вспоминать. Сегодняшний вечер, если угодно, — печать под этим. Чтобы все видели: между нашими домами больше нет трещины.
Я повернул голову и посмотрел на него. Он смотрел в зал.
— Дорого вам обошлось это? — спросил я.
— Дешевле, чем вы думаете. — Он качнул бокалом. — Громовы сейчас не в том положении, чтобы торговаться.
— Допустим, только это ничего не меняет. Если я завтра пущу в дело запись, где вы своим голосом признаетесь, как похитили ее с целью шантажа, то полуформальное прощение от Громовых вас не спасет.
— Вы правы, — согласился Георгий без запинки, и вот тут я понял, что он подошел не вопреки этой записи, а именно из-за нее, и что весь сегодняшний вечер для него только обертка. — Поэтому я и готовлю с Громовыми второе соглашение. Первое закрывает прошлое. Второе закроет будущее.
Он неторопливо сделал глоток, давая мне время.
— Должно быть, вам такие вещи непонятны и, возможно, даже чужды, так что для начала я сделаю небольшое лирическое отступление, — продолжил он. — Я предлагал Катерине руку и сердце официально, даже ездил в Шуйск пару раз. Так как Железные — уездный род, а Громовы — волостной, по сложным имперским правилам такое предложение должно получить либо официальный отказ, либо официальное подтверждение. Но отказаться от предложения просто так Громовы не могли. Им нужна была причина, которых, на самом деле, существует не так много, и единственная, которая позволила бы Катерине в будущем стать главой рода, — это, собственно, официальное включение в противостояние за право наследования. Однако называть эту причину заранее нельзя. Так что Громовы просто тянули: прятали ее от меня, прикрывались выдуманными поводами, а потом отправили в Академию, правила которой выше правил родовых игр.
Он сделал небольшую паузу, видимо, в расчете на мою реакцию, но я молча ждал продолжения.
— Тем не менее то, что они так и не дали ни согласия, ни отказа, — причина для очень большой и вполне обоснованной претензии, — продолжил он, увидев, что я никак не отреагировал. — Они были готовы пойти на выплату компенсации за игнорирование правил, потому что Катерина крайне важна для них — куда важнее миллионных компенсаций. Но это не значит, что они готовы расстаться с этими деньгами без каких-либо сомнений и с легким сердцем. И вот, готовящееся соглашение заключается в том, что, если брак все-таки не состоится, мой род откажется от всяких притязаний и репараций за то, что Громовы столько лет отклоняли наши брачные предложения. В обмен на это они дадут несколько обещаний, куда менее важных для них, чем миллионы рублей, но нас с вами из этих обещаний интересует лишь одно. Если когда-нибудь где-нибудь всплывет хоть какой-нибудь материал о похищении Виктории, Громовы первыми и громче всех заявят, что это подделка. Что это вырвано из контекста, сфабриковано врагами и так далее. Род, который пострадал от той истории, сам встанет и скажет, что истории не было. И разумеется, им, как пострадавшим, поверят.
Я слушал, и у меня все холоднее становилось под ребрами. Запись с его признанием в похищении била по нему ровно до тех пор, пока за спиной у этой записи стояли Громовы — оскорбленная сторона, готовая подтвердить: да, было, вот наша дочь, вот ее слово.