Я ее знал. Она бы так и сделала, не моргнув, и сочла бы это правильным. Ведь это она попросила спасти Вику, а значит, в том, что у Георгия появился такой компромат на меня, она могла бы, в каком-то смысле вполне заслуженно, обвинить себя. Этого я допустить не мог. Не для того я ей помогал.
— Ничего важного, — ответил легко. — С Викой я просто поздоровался, она же твоя сестра — неловко было пройти мимо. А зачем ее позвали, не спрашивай, не знаю. У Громовых с Железными, похоже, завелись какие-то свои дела, и нас они не касаются. Георгий вон любезничал, как радушный хозяин, яд лил, но не более того.
Катя вздохнула, повернулась к залу.
— Черт, как же я это ненавижу. — Она закинула в рот еще виноградину, прожевала. — Вика после того раза не одну ночь просыпалась от кошмаров. А теперь она стоит у Железных и улыбается, как заводная кукла. Мне это поперек горла, и тебе, вижу, тоже. Так что, если ты что-то знаешь, лучше скажи сейчас.
— Не знаю, Катя.
Она снова посмотрела на меня, потом отвела глаза, и я понял, что не поверила, но в открытую давить больше не собиралась.
— Ну да ладно, — махнула она рукой, — не хочешь, не говори. Только смотри мне, Саша, если ты во что-то влез по уши и молчишь, потому что боишься, что мы с этим не справимся вместе, я тебе этого не прощу.
— Не влез, — сказал я и сам почти поверил. — Праздник же. Грех тут во что-то влезать.
Она еще постояла, разглядывая меня, потом и правда ушла обратно к фруктам, к веселью, к своей легкой жизни. И хорошо, что ушла — держать лицо дальше было тяжело.
Вечер тянулся еще долго. Я отстоял положенное, потанцевал еще раз с одной из настойчивых барышень, чтобы не выделяться, и считал минуты до того, как уезжать станет прилично.
Под конец отыскал глазами Вику. Она все так же стояла у стены рядом с дядей, и я поймал себя на желании подойти и сказать ей, что все обойдется, что ее в это больше не втянут. Но не подошел, потому что соврал бы.
В полночь ударили часы, по залу прокатилось веселье, заиграли громче музыканты, все начали поднимать бокалы за Новый год. Но я никак не мог попасть в эту общую радость, как ни старался, и стоял с поднятым бокалом, улыбаясь одними губами.
Уезжал один, как и приехал, фактически сбежав сразу после завершения боя курантов. На улице повалил снег: мелкий и сухой, он ложился на плечи и таял не сразу. Когда я садился в экипаж, где-то далеко, за крышами, бухнул и рассыпался праздничный залп, за ним другой.
Позапрошлый год я встретил в Мильске, с надеждами на лучшее. Прошлый год прошел в компании Пудова и ребят, вышедший на почти что стабильное положительное плато.
Этот год я встречал с тревожными мыслями о турнире, о прорыве на Ядро и последствиях, к которым это приведет для моей легенды. О «Пламеневе», арене и деньгах, о Вирре, который сейчас охотился где-то там, в неизвестных лесах. И вот теперь о том, что, раз Катя была настроена прорваться до турнира, у меня оставалось всего пять месяцев свободы и мира. А ведь после того, как со мной будет покончено, следующими Георгий разберется со всеми моими близкими: Гришей с ребятами, Червиным, бандой…
Внешне могло показаться, что все в порядке. Но кажется, еще никогда за всю жизнь у меня не было столько причин для беспокойства.
Я подготовил Камни, зашторил окна в тренировочном зале, вымылся и минут двадцать просидел в медитации, избавляясь от посторонних мыслей и настраивая себя на прорыв. Тридцать вторая позиция была следующей, и тянуть с ней, потому что Георгий что-то там наговорил, значило жечь время, которого у меня и так не хватало ни на что.
Академия на каникулах частично пустела, в коридорах было пусто и гулко, и для прорыва лучше срока не придумать. Закончив с медитацией, я пошел проверить входную дверь на всякий случай. И, подойдя к ней, неожиданно услышал из коридора чужой голос, сбивший всю собранность разом.
Дух Зверя, что месяц за месяцем поднимался внутри, отдавал мне понемногу и звериное. В обычной жизни я сознательно подавлял его, чтобы не глохнуть от наплыва звуков, но медитация сбила это подавление, и сквозь дверь, пустой коридор и еще одну дверь я услышал знакомые голоса на повышенных тонах.
Первый Катин, его я узнал сразу, — звонкий и сейчас максимально злой. Второй Якова, ровный, но с той низкой ноткой, что заводится, когда он упирался и не был намерен отступать. Третий голос был чужим в этих стенах: низкий и неспешный, но я его тоже узнал. Игнат, дядя Кати и Вики, с которым мы познакомились на бале Железных.