Дело явно было семейное и не мое. Я вернулся к Камням, положил ладони на дерево стола, попробовал снова собрать в кулак растерянную концентрацию… А она не собиралась. Голос, который я теперь не мог не отслеживать, явно давил на Катю далеко не из добрых побуждений. И после того, что услышал всего несколько часов назад, я не мог это просто игнорировать.
Был у меня один негибкий зарок, дорого мне стоивший уже не раз, но нарушение которого недопустимо. За своих я всегда стоял стеной, чего бы это ни стоило, а Катя была своя, и слушать через стенку, как ее ломают, и не двинуться с места, я попросту не умел. Прорыв мог подождать еще часик.
Дверь к Кате стояла приоткрытой на ладонь. В запале, видимо, не прикрыли. Входить я не стал, стучать тоже. Встал сбоку от косяка, в тени, чтобы из комнаты меня не видели. Вмешиваться напрямую, пока это был просто спор, я все-таки не собирался.
Их, как я и услышал, было трое. Катя стояла у окна со сложенными на груди руками, и духовным зрением я видел, как ее Дух, обычно ровный и колкий, сейчас бьется под кожей часто и неровно, искрит у самых пальцев, как воздух перед грозой.
Яков стоял у стены чуть позади, и по его лицу читалось, что держится он на одном упрямстве, чтобы неосторожным словом не сделать Кате хуже, чем уже есть. Третьим был, как я и понял, Игнат Громов.
В вечернем зале он показался мне разумным и немногословным, хотя и довольно высокомерным человеком. Тут слов он не считал, но ронял их так же ровно и негромко.
— … это разговор рода, Катерина, — говорил он, — семейный, для своих. Молодому человеку тут не место, как бы он тебе ни был дорог. При всем моем уважении к его роду.
Яков с места не сдвинулся, только желваки напряглись на скулах.
— Я уйду, когда она скажет уйти. Не раньше.
— Он останется, — сказала Катя, и голос у нее не дрогнул.
Громовы и Вершинины оба были волостными родами, и зацепи дядя Якова всерьез, вышел бы уже не семейный разговор, а трещина между двумя родами. Такой трещины Громовым сейчас и даром не надо. Потому он Якова попросту не замечал, отставляя в сторону, словно постороннего, забредшего не в свой разговор, и весь свой ровный напор держал на одной Кате, бил без оглядки на чужой дом.
— Ты будущая глава рода, — продолжал дядя. — На тебя одну смотрят, на тебя одну надежда. Каждый твой шаг — не твой, а рода, и каждый твой промах тоже ляжет на род. Пора бы это усвоить, не маленькая.
— Буду с кем захочу, — упрямо отрезала Катя, явно повторяя это уже не в первый раз, и в ее голосе лязгнуло железо.
Дядя помолчал, потом медленно и почти устало качнул головой. Я слушал внимательно и фальши не уловил — ему и самому давался этот разговор нелегко, через силу.
— Ты ведь тоже хочешь поднять род, я знаю, — сказал он наконец, тише прежнего. — Прорваться на Круг и дальше, вернуть нам то, что мы за эти годы растеряли. Желание доброе и верное, я тебя за него уважаю. Только запомни заодно и другое, чего по молодости не видишь. Глава рода не вправе следовать велению своего сердца, если это идет против интересов. Либо ты ведешь дом, либо остаешься одна. Иного выхода нет. Подумай над этим на досуге, покуда время еще есть.
Под ребрами у меня неприятно потянуло на словах про Катин прорыв. Ну и сочувствие было. Ведь Игнат сказал открыто: наследница рода не смеет любить по своей воле.
Он шагнул к двери. Катя ему не ответила, только проводила взглядом.
От двери я отступил раньше, чем дядя до нее дошел, встал на середине коридора. Не к стене и не бочком, а прямо поперек дороги, так, чтобы пройти можно было либо сквозь меня, либо мимо, протиснувшись вдоль стенки.
Дядя вышел, увидел меня и остановился. Узнал не сразу, секунду или две думал, кто перед ним, потом явно вспомнил бал. Лицо у него и тут не дрогнуло, выучка была нешуточная, лишь в глазах отразилось сухое, короткое раздражение, с каким смотрят на вещь, по нелепости брошенную поперек дороги.
— Чего тебе? — сказал он. — С дороги.
Глава 8
— Вы ждете, что она поднимет род, — сказал я тихо, не сходя с места. — Вытащит его со дна, вернет потерянное. Вы сами это только что сказали.
Он молчал, ждал, к чему я веду, и это молчание уже было уступкой: мог бы просто отодвинуть меня плечом и уйти, а он встал и слушал.
— Тогда подумайте на трезвую голову, кому такое вообще по плечу. Поднять род со дна способен не тот, кто по первому слову дяди бросает близких, едва на него прикрикнут. Такой и род поведет так же: куда укажут, туда и пойдет, даже если это дорога в пропасть. А поднимет тот, у кого есть хребет, кто стоит на своем даже против всей родни. Вы же пришли сюда сломать в ней этот самый хребет. Вам нужна послушная племянница или будущая глава? Это разные люди, и в одном теле они не уживаются.