Тело и без ноги было разбито. Два боя за два дня не проходят даром, и я тащил в себе их остатки: ныл вчерашний бок, плечо после первого боя ходило туго, костяшки в обмотках были сбиты.
Противник это чувствовал и работал спокойно, без спешки, как пастух заворачивает скотину, куда ему надо. Гонял меня по широкой дуге, все влево и влево. Меч в сорок килограммов на одной здоровой ноге становился вдвое тяжелее: чтобы повести его по дуге, нужна была опора в обе ступни, а у меня была одна с половиной, и каждый замах я доводил уже на чистом упрямстве.
Я держал дистанцию, огрызался мечом. Доставал его пару раз краем лезвия по каменной корке на руках. Алый огонь оставлял на сером короткие черные подпалины, но саму корку не брал, только скользил по ней.
Пробовал зайти на опережение, поймать его на шаге, но шаг мой выходил коротким и кривым, и Граненый успевал убрать руку и притереться ближе. Гул трибун сменился, пошел ниже и жаднее: «Пламенев» сегодня плывет, как и ожидалось, и они не могли дождаться, когда меня уложат.
Я попробовал то, что выручило меня когда-то против Вьюна: бросил ловить противника глазами и стал слушать Духом, искать слабое место. Но Граненый был другим.
У того вся сила уходила в скорость, и между разгоном и защитой всегда оставался зазор, который Дух умел поймать. У этого зазора не было. Каменная корка покрывала руки ровно и плотно: он просто шел вперед и бил. Слушать в нем было нечего.
Один раз я все-таки попробовал переломить ситуацию. Поймал момент, когда он шагнул в очередной заход, и пошел не назад, а вперед, на сближение, чтобы достать его раньше, чем он меня.
Замах начал чисто, но довести его должна была левая нога. Меч пошел ниже и медленнее, чем надо, Граненый принял его на каменное предплечье, отвел в сторону, и я остался открыт на тот самый миг, которого ему хватило.
Кулак вошел мне под ребра, я согнулся, и следующий пришел в плечо сверху, вбивая в песок. Я устоял кое-как, на упрямстве, но цену понял ясно: переломить ход боя не выйдет.
Долго так продолжаться не могло, и Граненый это знал лучше меня. Поймав очередной мой перенос веса на левую, он перестал изучать и вошел в клинч.
Сократил расстояние одним тяжелым шагом, отрезал дистанцию, под которую заточен меч, и пошел работать вблизи, коротко и страшно. Каменный кулак в плечо — я подставил плоскость клинка, сталь спружинила в руках, отдача прошла до локтей. Второй кулак снизу, в корпус — я принял на доспех. Чешуя удержала, но вес прошел весь, и воздух из меня вышибло наполовину.
Я попятился — он за мной, не давая разорвать дистанцию, шаг в шаг. Каждый его удар, без замаха, от плеча, доставал меня. Бить в ответ из такой тесноты длинным мечом было невозможно: я не успевал развести руки на замах, а на одной ноге не успевал и отступить настолько, чтобы найти дистанцию.
Работал тем, чем мог: навершием да локтем в обмотке. Попадал в каменную корку, но она держала, только крошилась серой пылью да глухо гудела под ударами. Я пробовал отжать его навершием в грудь, выгадать себе полшага и разорвать дистанцию, но он принимал толчок корпусом и не двигался с места, тяжелый, как вкопанный столб, и тут же возвращал удар вдвое.
Один его удар попал мне в предплечье, и руку свело до пальцев, меч в ней на миг повело. Другой удар я не успел прочесть вовсе, и он пришел в скулу под краем маски. В голове зазвенело, песок под ногами качнулся. Маска изнутри рассекла мне кожу, по щеке потекло теплое, но утереть его было нечем и некогда.
А потом он достал меня по бедру. Точно по ране.
Каменный кулак вошел в забинтованную мышцу сбоку, и боль была такая, что в глазах полыхнуло белым, а звук трибун на миг пропал, будто мне заткнули уши ладонями. Нога перестала быть ногой, стала чужой горящей деревяшкой, которая еще держала меня, но уже не слушалась.
Я окончательно ушел в глухую оборону, поднял меч, спрятался за плоскость, отступал мелкими шагами, принимая удары на сталь и на доспех, и только тянул время, потому что больше ничего не мог. Доспех змея держал, чешуя гасила удары и не пускала камень к телу, но под ним уже наливались тяжелые синяки, ребра отзывались болью на каждом вдохе.
Он давил ровно, без жадности, зная, что дожмет, и гнал меня спиной к краю площадки — туда, откуда отступать дальше некуда. Еще шаг назад… Левая подвернулась, не удержала, и я упал на колено в песок, упершись мечом, как клюкой.
Зал поднялся на ноги разом и взвыл. Они любили этот миг, когда одного из бойцов валили, и чуяли его кожей. Граненый занес каменный кулак, чтобы закончить, и в этом движении не было ни злости, ни азарта — одна спокойная уверенность мастерового, завершающего работу.