На секунду проскочила мысль, насколько все-таки я был наивен и самоуверен, требуя от Максима этот бой, рассчитывая, что смогу выиграть на одних морально-волевых. Будь это не арена, а поле боя, такой выбор стоил бы мне жизни со стопроцентной вероятностью.
Правда, на поле боя я такое решение бы не принял. Самоуверенность и идиотизм — это все-таки немного разное.
С другой стороны, окажись я на поле боя в нынешнем состоянии, вел бы себя так же? Продолжал бы уходить, блокировать, припадать на колено, понимая, что проигрыш означал гибель?
Нет конечно. Я бы рвал жилы, бросил меч и вцепился противнику в шею зубами, если бы понадобилось. Сделал бы что угодно для победы, потому что только тогда был шанс уйти прочь на своих ногах.
И… если мне все равно проигрывать… Если это мой последний бой на следующие четыре месяца… Почему бы и не сразиться так, как я давно не сражался? Как бился против белого волка, на войне против Роканиксов, против Большого, и вместе с матерью Вирра против Топтыгина?
Глава 9
Я перестал думать о ноге.
Не решил перестать — просто перестал. Ноги не было, трибун не было, был только этот занесенный надо мной серый кулак и то единственное, что у меня еще оставалось. Не в ногах, а глубже, в затылке, где Дух Зверя концентрировался все плотнее и гуще с каждым моим боем.
Я не тянул его наружу, как пламя, — это было невозможно. Просто толкнул туда все, что во мне еще было, весь остаток, не считая и не жалея. Дух Зверя, копившийся всю осень где-то на грани, под этим толчком сдвинулся и прорвался.
В голове коротко и сухо щелкнуло, будто встал на место сустав.
И мир переменился. Нет, снаружи все осталось как было: песок, купол, серый кулак. Переменился я. Кулак, который шел на меня, вдруг пошел медленнее. Я успевал разглядеть, как с каменной корки сыплется пыль, как напрягается под нею плечо.
В тело хлынуло плотное тепло, прошло по мышцам и жилам до самых ступней. Больная нога под бинтом не зажила, конечно, но боль в ней словно отодвинулась: я ее чувствовал, но она мне больше не мешала. Дух Зверя развернулся в затылке шире прежнего, зрение со слухом сделались резче, а само время будто загустело и пошло медленнее.
Я поднялся с колена прямо под его удар — не уходя от него, а навстречу. Каменный кулак прошел над плечом так близко, что шоркнул по ткани халата. Я пропустил его впритык, и в тот же миг, снизу вверх, без замаха, вонзил меч ему под локоть.
Именно сейчас, в первый раз за весь бой, я наполнил его пламенем по-настоящему. Толкнул в лезвие Дух, и алый огонь вспух и загудел, налился тяжестью и жаром, а режущий удар вошел в каменную корку не вскользь, как до того, а насквозь.
Корка лопнула с треском, как лопается обожженный горшок, брызнула серой крошкой, и под ней клинок достал руку. Граненый взревел, отдернул руку, и его развернуло вполоборота, открыло.
Я уже не жалел ногу, потому что ноги для меня сейчас не существовало. Шагнул к противнику вплотную, на больную, и она выдержала, потому что иное не принималось. Перехватил меч одной рукой прямо за лезвие, чтобы усилить контроль, и тяжелым шаром навершия ударил в челюсть.
Весь вес, мой и меча, и тот горячий Дух, что еще гудел в стали, я собрал в одну точку и вбил снизу вверх. Голова Граненого дернулась назад, каменная корка треснула, ноги его на миг оторвались от песка, и он рухнул на спину всей своей тяжелой тушей, подняв облако пыли. И уже не встал.
Судья объявил победителя, и я, услышав вердикт, рухнул навзничь, потому что после этого сверхнапряжения меня не держали уже обе ноги.
А трибуны тем временем не просто взорвались, они неистовствовали. Тысячи человек, только что чуявшие близкое поражение слабака, увидели, как слабак за две секунды размотал Круг двумя движениями.
Рев был такой, что купол Духа надо мной пошел дрожью. Отыгрыш из ямы любили куда больше чистой победы.
Я полежал еще немного, позволяя телу отойти, потом все-таки встал, пошатываясь, взял меч, повернулся к трибунам и обеими руками поднял его над головой, как и всегда. Без огня — у меня не было на это сил. Но, по ощущениям и гулу, такой жест понравился людям даже больше.
Потом опустил меч и пошел к воротам. На левую наступал совсем криво, припадая, и не прятал этого.
В комнате под трибунами я сел на лавку, снял маску и какое-то время просто дышал, упершись локтями в колени. Затылок жгло сытым горячим жаром, и я знал, что это: Дух Зверя улегся на новой грани и обживал ее. Пик Роста.