Я сидел тогда, держал в руках этот сверток, и было мне очень странно. Летом после экзаменов, разжившись первыми приличными деньгами, полученными в награду за убийства Зверей и от продажи призов за первое и второе места, я сам отослал часть в Мильск. И теперь как будто эти деньги вернулись, причем с огромными процентами, в тот самый час, когда понадобились.
Я мало кому должен в этой жизни так, как был должен Мильску, и долг этот не из тех, что закрывают разовой отсылкой денег. Там осталась Аня, за которой по моей просьбе приглядывали ребята Червина, там остались ребята из Червонной Руки, которые помнили меня ничего не понимающим мальчишкой.
Про себя я решил вернуть. Все до копейки и сверху, когда встану на ноги по-настоящему. Не из чувства вины, которого не было, а потому что так правильно, когда тебе протягивают руку, не задав ни единого личного вопроса.
Гриша сверх мильских денег добавил и свое. За полтора года в Вязьме он раскрутил какие-то свои дела — темные наполовину, как все у него, — и отдал все, что не было в обороте, отмахнувшись от моих возражений так, будто предлагал ему несусветную глупость.
Я пробовал спорить, говорил, что не возьму просто так, а он только махал рукой и переводил разговор. В конце концов понял, что отказом обижу его сильнее, чем согласием. В сумме хватило еще на несколько низших Камней и на один малый, и эти несколько могли решить, смогу ли я взять этот рубеж, или встану на нем в шаге от цели.
Утром Артем вызвался проводить меня до экипажа. Наташа с Яковом простились еще у входа в общежитие: без долгих слов, как прощаются те, кто уверен, что свидится. Наташа коротко сжала мне предплечье, посмотрела, будто хотела добавить что-то, но не добавила. Я понял и кивнул.
Яков же хлопнул по плечу так, что я качнулся, и буркнул, что если пропущу что-нибудь стоящее, он мне не расскажет нарочно, чтоб неповадно было исчезать. Это было настолько в его духе, что я усмехнулся, и на этом мы и расстались. Катя попрощалась еще раньше, поймав меня у самых дверей. Обняла крепко, и пару секунд мы стояли, ни слова друг другу не говоря.
Накануне я все-таки рассказал ей часть правды про Георгия. Не о компромате, но, уезжая, я должен был убедиться, что мне будет куда вернуться. Поэтому вынужденно рассказал ей кое-что, чтобы иметь возможность оправданно попросить не прорываться на Круг.
Она ответила, что шанс на такой быстрый прогресс минимален, но все равно без проблем пообещала мне это. С Виктором и Яном мы пока что не были так близки, чтобы они вышли провожать.
А Артем пошел со мной через двор, к дальним воротам, и всю дорогу говорил.
Говорил про новый прием с магией земли, который у него никак не выходил. Что-то про то, как поднять не стену и не шип, а несколько узких столбов разом в шахматном порядке, чтоб противнику было не пройти. А столбы выходят кривые, разной высоты и валятся, и наставник говорит, что он торопится и не докручивает основание. Но он не торопится, просто чувствует, что дело не в этом, а в чем-то другом, только не поймет в чем. Может, в том, что он держит в голове сразу все столбы, а надо бы пускать их волной, один за другим, чтоб земля успевала…
Я слушал и поддакивал, вставлял где надо «угу» и «может быть». Потому что понимал, что он делает. Артем всю дорогу заполнял тишину нарочно, без единой паузы, в которую можно было бы вставить вопрос «так все-таки куда ты и зачем».
Он не хотел спрашивать, знал, что не отвечу, и не хотел ставить меня в неловкое положение. Потому и говорил про свои столбы — лишь бы не молчать, лишь бы между нами не повисла неловкость.
Еще летом этот же Артем растрепал бы на всю Академию любой чужой секрет, который попал ему в руки: не со зла, а от болтливости. Тот Артем и этот, шагающий рядом и нарочно несущий чепуху, чтоб не задеть друга вопросом, были как будто два разных человека. На него мой выговор после истории с Катей и Яковом явно подействовал более чем сильно.
У ворот мой экипаж уже ждал. Артем оборвал себя на полуслове, потоптался.
— Ну… — Он сунул руки в карманы. — Возвращайся давай. А то без тебя Яков совсем обнаглеет, некому будет на место ставить.
— Вернусь, — сказал я.
Он кивнул, отступил на шаг. Я закинул мешок в экипаж, забрался следом. Симонов ехать со мной не мог: старик и молодой парень в одном наемном экипаже, трясущиеся два дня до глухой Рятки, запомнились бы вознице. А даже если и нет, я бы точно не смог объяснить ребятам, кто Симонов такой.
Так что он отправлялся своим ходом, и встретиться мы уговорились уже в Рятке, в гостинице. Экипаж тронулся. Колеса хрустнули по мерзлой земле, и ворота Академии медленно поплыли назад. Артем стоял, подняв руку, пока поворот не скрыл его из виду.