Дальше пошло по нарастающей. Каждая следующая позиция пробивалась дольше предыдущей, будто тело, наполняясь, делалось плотнее и неохотнее пускало в себя еще энергию. Тридцать восьмая забрала девять дней, тридцать девятая — одиннадцать. Я перестал считать дни и считал только позиции.
Камни таяли в кошеле, и я с тревогой следил, как их остается все меньше: на сороковую, самую тяжелую, низших должно было хватить впритык, и то если повезет. Те несколько Камней, что добавил своими деньгами Пудов, оказались как нельзя кстати.
Не будь их, мне бы пришлось использовать малые, и тогда уже прорыв Ядра оказался бы под вопросом. Так что я не раз помянул Пудова добрым словом в те дни.
Город я не видел. Из работы выныривал только поесть. Спускался в трактир, брал что давали, ел молча в углу и поднимался обратно. Лишь пару раз, минут на десять, не больше, выходил на улицу размяться: пройтись до ворот и обратно, чтоб ноги не отвыкли ходить.
Рятка за год переменилась. Похоже, мэр, испугавшись визита Железных, начал работать ответственнее, а сами жители, после того как в окрестностях их города убили Зверя Камня Духа, поверили в себя и начали трудиться усерднее.
Стены подлатали: серые заплаты нового камня выделялись на старой кладке, еще не обветрившись до общего цвета; у ворот поставили новый фонарь, высокий, на чугунном столбе, и по вечерам он лил на въезд ровный белый свет, какого тут отродясь не водилось.
Городок, похоже, после той зимы решил, что больше застигнутым врасплох не будет. У ворот я как-то раз столкнулся с Тимофеем. Тем самым стражником, широкоплечим, со шрамом через левую бровь, с которым мы стояли у пушки. Он меня узнал сразу, кивнул. Я кивнул в ответ.
Он не спросил, зачем я снова в Рятке спустя год, надолго ли. Я был ему за это молчание благодарен не меньше, чем Артему за его болтовню. У каждого своя манера не лезть в душу, и обе мне были по нраву больше, чем расспросы.
Я почувствовал его за два дня.
Это пришло само, посреди работы над тридцать девятой позицией, ночью: тихое тепло в затылке, где сидел Дух Зверя. Не образ или зов, а та самая близость, которую я знал так же твердо, как собственное имя.
Связь молчала, она работала максимум на сотне метров, а он был еще далеко. Но Дух Зверя чуял его поверх всякой связи, и я лежал в темноте гостиничного номера и знал: Вирр идет — к сроку, не забыл.
Два дня это тепло росло. Близость делалась плотнее с каждым часом. Я работал над позицией и чувствовал, как он приближается: то ровно, то с остановками, будто шел не напрямик, а кружил, осторожничал, обходил людные места.
Зверь, проживший год в диком лесу, людей сторонится. К утру второго дня тепло стало совсем близким, плотным, и я понял, что он уже у города.
Но прорыв не бросил. Был соблазн встать, выйти и ждать его за городом, но остановиться значило потом начинать почти заново, а это себе позволить я не мог. Он шел не один час и не один день — успеется, подождет.
И я доделал позицию до того ровного тепла, которое значит «взято», только потом, когда тепло в затылке стало совсем близким, собрался, оделся и вышел за ворота. На меня, выходящего из города в поле спозаранку, без поклажи и без лошади, никто не взглянул дважды.
Поле за воротами лежало мокрое после ночного дождя. Серое небо висело низко, без солнца, без просвета, апрельская трава полегла под ногами, темная и тяжелая от воды. За полем стоял лес — темная гребенка деревьев, и от него тянуло холодным сырым ветром.
Я подошел вплотную к опушке и стал ждать. По краю поля где-то однообразно, в две ноты кричала невидимая птица, и больше не было ни звука. Тепло в затылке росло, и я знал, что он уже там, в деревьях, что осталось немного.
Наконец, он медленно вышел из-за деревьев.
Первые секунды я просто смотрел. Когда мы расстались, он был мне по грудь. Теперь из леса вышел зверь, который в холке был с меня ростом. Широкие плечи, длинные сильные ноги, крупная голова на мощной шее.
Та же черная шерсть, только гуще и грубее, чем я помнил, со свалявшимися на боках клочьями, в которых застряли хвоя и репьи. Шерсть зверя, который год не знал ни крова, ни человеческой руки. Те же янтарные глаза.
В нескольких десятках мест заметил следы от шрамов разной новизны и тяжести. Морда была исполосована чьими-то когтями, кончик правого уха отсутствовал, как отсутствовал и один из когтей на задней лапе.