Я разорвал дистанцию, отступил к краю площадки и на полвдоха перестал махать мечом. Гоняться за противником вслепую смысла не было: в чистой скорости и в чтении боя я ему пока уступал, а он пользовался этим ровно и без спешки, подбирая свой момент.
Вот тогда я впервые в настоящем бою активировал Око на полную, прекрасно зная, что в его свойствах не только память и обостренное зрение.
Мир провалился. Гул трибун превратился в глухой ровный шум. Жар и свет остались, но время вокруг растянулось и загустело. Горна я видел теперь не размазанным пятном, а целиком, до тех подробностей, которых раньше так не хватало.
Видел, как он переносит вес на левую ногу, чуть подгибая колено. Как под кожей в правом плече у него собирается и стягивается Дух за миг до того, как оттуда пойдет огонь. Быстрее мое тело не стало, и в чистой скорости я не догнал бы его и теперь. Зато знал, куда он ударит, на полмгновения раньше него самого, и этого хватило с лихвой.
Горн качнул правым плечом, чтобы хлестнуть огнем справа, а я уже шел туда, не уходя от удара, а входя в него, навстречу, и сбил пламя мечом ровно в тот миг, когда оно сорвалось с его ладони. По дрогнувшим бровям понял, что он удивлен.
Он пошел на сближение, я встретил его на полпути, развернулся корпусом, и обожгло теперь уже его моим огнем, в открытое предплечье. Он отдернул руку, и впервые за бой отступил. Он, а не я.
Теперь я гасил его в зародыше. Он начинал связку, набирал Дух, а я перебивал ее на втором движении, до того как она становилась опасной. Лицо у Горна закаменело, он перестал щуриться и начал бить чаще, чем стоило, и каждый лишний удар открывал его чуть больше. Это была уже его ошибка, не моя. Он привык ломать чужой ритм и держать свой, а теперь ритм ломали ему — раньше, чем он успевал его задать.
Горн явно понял, что в ближнем размене проигрывает, и решил кончить разом. Отступил на середину, на чистый песок, развел руки широко, и над раскрытыми ладонями стал расти тяжелый огненный шар — с низким ровным гулом, втрое больше всего, что он бросал до этого. Это был его главный козырь, и он вкладывал в него все до донышка.
Оком я смотрел не на шар, а на то, что за ним. Весь Дух Горна ушел вперед, в эту атаку, до последней капли стянулся к рукам и груди, а его спина и бока на короткий миг оголились, защита почти исчезла. Вот оно.
Он толкнул шар в меня обеими руками. Я не стал уходить с линии и не стал ставить стену. Вместо этого погнал силу Кольца в лезвие и дальше, за острие, вытянул алое долгим клинком — вдвое, втрое длиннее самой стали — и этим огненным клинком встретил летящий шар.
Алое пламя вошло в него, как нож входит в перезревший плод, и распороло надвое. Две половины огня с ревом прошли по обе стороны от меня, и перегруз полыхнул на куполе синим цветом.
Обе половины разрубленного огня начали расходиться в стороны, и хотя посередине еще оставалась полыхающая часть, силы в ней было уже совсем немного. Я был уверен: Горн решит, что я нападу именно через нее. Но вместо этого я, ускорившись благодаря силе Ядра, сам ушел вбок, обогнул одну из половин его сферы и вышел в трех шагах от него, где он меня не ждал.
Меч уже шел сверху вниз, по широкой диагонали, с полным пламенем по лезвию, и весь вес Ядра я вложил в этот один удар. Горн вскинул руку с остатком огня, попробовал закрыться… Поздно.
Клинок снес его заслон и плашмя обрушился на плечо и грудь. В удар легли сорок килограммов железа, сила Ядра и пламя Кольца. А сверх того все, что я скопил за почти три года и за три страшных дня в Рятке. Его смело с ног.
Не дав ему собраться, перехватил рукоять покороче и впечатал тяжелое навершие ему под дых — без замаха, одним весом подавшегося вперед тела. Воздух вышел из Горна со свистом. Он осел на песок боком и больше не встал.
Синий перегруз на куполе спал, и тот снова ровно засветился голубым. Судья поднял руку в мою сторону.
Дыхание я выровнял не сразу. Плечо в месте ожога саднило, бок ныл там, где он достал меня вначале, и я знал, что к ночи это даст о себе знать. Но за победу над Вторым Кругом цена была дешевой. Меч я поднял над головой и дал Кольцу выплеснуться в последний раз, и огненный шлейф за плечами встал стеной, позволив трибунам приветствовать меня.
В комнате под трибунами я первым делом стянул маску и сел, переводя дух. Максим пришел не сразу. Но когда он вошел, в руке у него был конверт потолще обычного. Протянул его молча и при этом смотрел на меня так, как не смотрел ни разу за все знакомство.
— Завалить Второго в первом же бою на Круге, — сказал он наконец, — такого тут на моей памяти не бывало. Вообще. — Помолчал, пожевал губами. — Ты понимаешь, что теперь будет? Тебя теперь будут хотеть буквально все. Бойцы, чтобы помериться силами, — это само собой. Но не только бойцы.