И это было ошибкой.
Глава 15
Пудов пришел под вечер и не в духе. Я понял это по лицу раньше, чем он раскрыл рот.
— Со стариком беда, — сказал он с порога, даже не поздоровавшись толком. — Не с ним самим — с ним пока ничего, тьфу-тьфу. Вокруг него беда.
Внутри все опустилось еще раньше, чем он договорил.
— Садись и по порядку, — сказал я и сам сел напротив.
Гриша сел на самый край табурета, держа руки на коленях и без обычной своей вальяжности.
— Я был у него нынче, носил продукты, как всегда. Он мне и сказал, чтоб я тебя предупредил. — Пудов потер нос костяшкой. — За домом смотрят. Двое посменно торчат у соседнего подъезда, курят, в карты режутся для виду, а сами глядят на дверь. И еще один по двору ходил, у дворника выспрашивал про жильцов: кто да откуда, давно ли живет тот дед с четвертого этажа. Соседку поймал на лестнице — выпытывал, не знает ли, кто к старику ходит, молодой такой, часто ли бывает. — Он поднял на меня глаза, и хитринки в них не было. — Старик их вычислил на второй день, он же пуганый насквозь. Говорит, что скрыться не может, так как из-за каких-то ваших дел он временно не может использовать силу.
Молодой такой. Часто ли бывает… Такой «молодой» был на всем свете один, и этот один два дня назад приехал к нему прямо с арены, провонявший гарью и распираемый победой над Горном.
— Когда они появились? — спросил, хотя ответ уже знал и просто хотел, чтобы меня дорезали до конца.
— Старик говорит, нарисовались аккурат после твоего последнего прихода. Раньше их не было, он бы заметил, — развел руками Гриша.
Это я привел их к нему, своими ногами. Симонов прятал свой Дух от всей Империи, менял города, жил в нищете, лишь бы его не нашли, а я за один счастливый вечер показал к его двери прямую тропу.
— Хочешь, ребята приглядят, что там за гости?
— Нет, — покачал я головой. — Это им пока не по плечу. Мало ли что там за персонажи. Я разберусь. Если что, позову.
Гриша помолчал, потом кивнул. Он привязался к деду за этот год с лишним, таскал ему продукты, сидел вечерами, и сейчас в нем говорило не только деловое.
— Ты только не тяни, — сказал он, поднимаясь. — И не мудри.
Я остался один. Бок в месте ожога снова заныл, но, получается, что куда больше расплачивался за тот бой теперь не я, а старик, которому смотрят в окна.
Впрочем, слишком долго казнить себя смысла не было. Надо решать проблему, и первым делом понять, кто за этим стоит, насколько всерьез и с какой стороны. А узнать такое тихо, не подняв волны, мог Виктор: у Орлов было через кого спросить.
К нему я пошел в тот же день. Удачно совпало, что именно сегодня была запланирована наша вечерняя тренировка, которые мы возобновили после возвращения с весенней практики.
Зал был пустой и гулкий. Виктор стоял у дальней стены и разбирал свои духовые пистолеты, протирал тряпицей гравированные каналы. Я подошел и как-то сразу выдохнул. От его присутствия всегда делалось спокойнее, и за год я так и не понял, как у него это выходит.
— Привет, — сказал я.
— Привет. — Он не поднял глаз от пистолета. — Случилось что?
— Случилось. — Я сел на скамью у стены. — Дело такое, что прошу выслушать и лишнего не спрашивать.
— Это я умею.
Я рассказал ему ровно столько, сколько было можно. Что весь второй курс дерусь на подпольной арене под чужим именем, ради денег. Что после одного удачного боя мной кто-то заинтересовался, проследил, вышел на моего пожилого знакомого, и теперь за его домом смотрят.
Про самого старика сказал только, что это специалист по особым телосложениям. Про Практику, разумеется, ни слова. Виктор слушал, не переставая протирать пистолет, и не задал ни одного лишнего вопроса.
— Что ты хочешь, чтобы я узнал? — спросил, когда я закончил.
— Кто это и насколько все всерьез. Государство, какой-нибудь род или кто помельче.
Он кивнул, убрал пистолеты в чехол, защелкнул.
— Дай день. У Орлов есть через кого спросить тихо, не поднимая волны. Если за этим стоят казенные, я пойму по тому, как идут запросы, кто их подает и куда. Казенные оставляют один след, частники совсем другой — их никак не спутаешь. Завтра скажу.
Назавтра он нашел меня сам после занятий и без слов отвел к глухой нише под лестницей, где нас никто не мог слышать.