— Михаил Аркадьевич, — Федя поставил кружку, — можно вопрос? Давно держу при себе.
Селезнев поднял на него взгляд поверх очков.
— Спрашивай.
— Я не понимаю, по каким критериям человек попадает в ячейку. — Федя говорил ровно, выбирая слова, и от этой ровности было хуже, чем если бы он сорвался. — У каждого из нас за плечами что-то есть. Внимательные проверки, изучение подоплеки, задания даже у кого-то. А у Червина одна драка, и все. И место за этим столом, к тому же позиция вашего протеже. Не понимаю, чем он его заслужил.
Он зыркнул на меня из-под насупленных бровей.
— Борис, которого вы против него послали, был слабым противником, — продолжил Федя, не глядя в мою сторону. — Маг Первого Круга — да, но не боец. Свалить такого, много ума не надо — это не проверка, а формальность. Если место в ячейке дается за дело, то за какое дело оно у него?
Я взял свою кружку и отпил. Чай был крепкий, чуть перестоявший, с горчинкой.
Был соблазн ответить, конечно. Сказать пару слов, чтобы стало ясно, кто из нас чего стоит. Но Федя ждал именно ответа, и любой ответ был бы для него маленькой победой: это значило бы, что вопрос задан правильно и что я обязан оправдываться за то, что сижу среди них.
Оправдываться я не собирался. Пусть куратор сам решает, отвечать на это или нет. Я смотрел в кружку и ждал. Дело было не в критериях и не в Борисе, и оба мы это знали, но настоящую причину Федя называть не стал, а я тем более.
Селезнев, однако, молчал. Он спокойно смотрел на Федю поверх очков, будто ждал, не добавит ли тот еще чего-нибудь. Так что ответить решил Виктор.
Он поставил кружку на стол. Не резко, но звук вышел отчетливый, и Федя повернулся к нему.
— Ты называешь Бориса слабым, — сказал Виктор ровно. — Может быть. Только я сильно сомневаюсь, что ты смог бы побить его, не будучи Кругом. К тому же ты сам знаешь, чем кончилась та встреча в переулке. — Он сделал короткую паузу. — И ты уже один раз лично проверил Сашу. Напомнить, чем кончилось?
Федя не ответил.
— Михаил Аркадьевич не зовет за этот стол случайно — ни тебя, ни его, — продолжил Виктор. — Если ты в этом сомневаешься, то вопрос в первую очередь к тебе, а не к Саше и не к нашему куратору. А если у тебя что-то есть лично к Саше, то он сидит вон там, через стол. Спрашивай у него, не у Михаила Аркадьевича. — Он помолчал. — И веди себя достойно места, на которое тебя позвали.
Федя смотрел на Виктора. Желваки на скулах ходили, но возразить было нечего: все, что сказал Виктор, в целом было правильно. Он перевел взгляд на меня всего на секунду, первый раз за вечер прямо, и я выдержал его, ничего не добавляя.
В этом взгляде не было ничего от разговора про критерии и места, только старая глухая обида. Потом он отвернулся и взял кружку.
Селезнев сделал глоток, поставил чашку на блюдце.
— Продолжим, — сказал он просто.
И мы продолжили.
Дальше пошло как всегда. Сушек на блюдце поубавилось, чай в чайнике остыл. За стеной кто-то прошел по коридору и хлопнул дальней дверью. К концу часа Федя отмяк настолько, что один раз коротко ответил по делу, и Селезнев принял это, не отрываясь от папки.
Расходились в десятом часу. Брошь я снял еще в коридоре, сунув в карман, и золотое крыло легло рядом с ключом от комнаты. На улице было по-октябрьски холодно и сухо, в небе стояла половина луны, и где-то за корпусом дежурный с фонарем обходил двор, поскрипывая по гравию.
Виктор вышел вместе со мной, и какое-то время мы шли молча мимо темных окон преподавательского корпуса.
Я шел и ловил себя на мысли о том, что весь вечер за меня говорил кто-то другой, а я молчал, и что место с краю стола я занял сам, никто меня туда не сажал.
В Орлы я пришел не за тем, чтобы стать здесь своим. Я пришел за стеной, которую обещал Селезнев, и стена эта вполне стоила того, чтобы раз в несколько недель пить перестоявший чай и слушать, как Федя точит на меня зуб. За ней спокойно жили мильские ребята и Аня в деревне, и все прочие, кого мечом от бумаги не закроешь. Свой я среди них или нет — дело десятое.
Виктор так и не объяснил, зачем встрял, а я не стал спрашивать. За ним не водилось привычки делать что-то напоказ, и если он сказал то, что сказал, значит, считал, что так правильно, а разбирать вслух чужую правоту нам обоим было лень. В общежитии у лестницы он остановился.
— Тренировка в четверг, как обычно? — спросил он.
— Как обычно.
Он кивнул и пошел к себе. Я постоял секунду, глядя ему вслед, потом повернул в свой коридор. Пальцы нашли ключ в кармане на ощупь и достали, когда я подошел к своей двери.