Но не поймал. Дмитрий действительно увидел меня и явно узнал. Что я жив и сижу в Академии, до него наверняка доходило — такие вещи от подобных людей не прячутся. Но в лице его на сей раз не было ни прежнего холода, ни ловчей охотничьей настороженности.
Он не подошел, не сделал и попытки заговорить. Но просто коротко и вежливо чуть склонил голову — через все разделявшее нас расстояние, через десяток чужих голов. В в этом скупом кивке, в том, как на миг дрогнули и сошлись его брови, читалась не то чтобы вина, но как минимум тень ее.
Не сказать, что мне было приятно и радостно принимать такое его «примирение». Но я все-таки ответил ему таким же сдержанным кивком. В основном оттого, что Фая теперь была за Ярославом, а он сын Дмитрия, и выходило, что мы с этим тяжелым, опасным человеком сделались в каком-то смысле родней.
Ну и еще потому, что теперь выдавать меня, как Практика, он бы уже точно не стал, раз не выдал, когда Фая с Ярославом просто встречались. А без этого компромата я мог размазать его по брусчатке академической дорожки одной рукой.
Давно прошло время, когда Круги казались мне чем-то недостижимым. По сути, сейчас даже глава рода Топтыгиных, прорвавшийся-таки на Третий Круг благодаря травам Игоря, не был для меня смертельной угрозой. По крайней мере, я сильно сомневался, что навыки боя и контроля пламени у провинциального дворянина из местечкового рода были выше, чем у заслуженного бойца арены вроде Горна.
Задерживаться на церемонии я не стал, да и не собирался. Молодым сейчас было не до меня, дело шло к застолью, к тостам, а мне за их свадебным столом было решительно не место. Я и пришел-то, одними глазами только поглядеть.
Постоял еще минуту, поймал взгляд Фаи, а потом тихо отступил от своей липы и двинулся прочь к выходу из парка, и никто ухода моего так и не заметил.
По дороге назад в голове складывались сами собой мысли. Где-то там, в Мильске, шла глухая грызня за наследство большого клана, и наверняка из-за этой самой грызни Ярослава, едва обвенчав с Фаей, тут же отзывали домой, в самую ее гущу, не дав даже доучиться. Те самые семейные дела, о которых Фая обронила мне в коридоре, не понимая и сотой доли их веса.
Шел я по дорожке, по теплым рваным пятнам света, что падали сквозь молодую листву мне под ноги, и кожей, спиной чувствовал неуютное, новое, к чему еще не привык. Я вырос настолько, что своим ростом, вовсе того не желая и почти не замечая, двигал теперь чужие судьбы где-то далеко, за тридевять земель. Переставлял с места на место людей, которых едва знал в лицо или не знал вовсе.
Игорь шел в гору, Ярослава отзывали в Мильск. И даже лицо у его сурового отца переменилось. А я ведь всего-то и делал последние годы, что учился махать тяжелым топором и мечом да зубрить по ночам теорию, пытаясь выжить и достичь хоть чего-то по-настоящему важного в жизни.
Впрочем, чужие судьбы чужими судьбами, а свою собственную мне еще только предстояло решить, и начинать надо было с самого малого и насущного. С того, чтобы сдать годовые экзамены.
Второй курс я тянул урывками. Осенью еще ходил на лекции, зимой садился за конспекты между боями на арене и работой над Ядром, но ровной учебы не выходило ни одного месяца. Весной и вовсе выпал из расписания на два месяца, просидев их в Рятке, выстраивая внутри себя три центра.
Это казалось правильным тогда и осталось правильным теперь, но за такой выбор приходилось платить, и счет мне выкатили в конце мая аккуратной стопкой экзаменационных билетов.
Дополнительных баллов у меня не набралось ни одного. Значит, все, что я мог выжать из теории, упиралось в сами экзамены и больше ни во что — никакой подушки за спиной. А отвечать было нечем, потому что материала я не знал.
Спасло меня Око. В первый же вечер за учебником я приоткрыл его и взялся за дело. Раньше, чтобы удержать в голове страницу плотного теоретического текста, мне приходилось читать ее по нескольку раз и переписывать от руки в тетрадь. Как минимум.
Теперь страница ложилась в память почти целиком с первого прохода и держалась там крепко, легко всплывая потом, стоило только потянуться.
Пользовался я этим без всякого стеснения все оставшиеся до экзаменов недели. Сидел в библиотеке от открытия до закрытия, благо работала она круглосуточно, не считая небольшого ночного перерыва на уборку, и закидывал в себя программу второго курса огромными кусками.
Око превращало два месяца пропусков в две недели бешеной, выматывающей зубрежки. До настоящего понимания предметов, какое было у тех, кто шел по ним весь год, мне было далеко, но поверхностно я их знал и билеты разбирал без труда.