Селезнев объявил победителя.
Наташа оперлась о подставленную мной руку и поднялась, отряхивая колено. В зале хлопали — бой того стоил — и хлопали обоим. В ее взгляде не было ни досады, ни обиды проигравшего, и смотрела она на меня внимательно, оценивающе. Она должна была понимать с учетом моей силы до прорыва, что я буду силен, а теперь увидела своими глазами, насколько.
— Ты вырос, — сказала тихо, чтобы слышал только я, под общий шум зала.
— И ты тоже, — ответил ей.
Это была чистая правда без всякой лести. Год назад она бы меня и пальцем не достала так, как доставала сегодня.
Первое место по практике я взял с огромным отрывом, но, к сожалению, тут было важно только место, конкретную силу никто не считал и не учитывал. А потому, когда практику и теорию свели в один общий рейтинг, вышло ровно то, что и должно было выйти.
Практика тащила меня вверх изо всех сил, но теория висела на шее мертвым камнем, и средний балл сложился такой, что в общем рейтинге класса я встал сорок пятым.
В класс А на третий курс проходил, но впритык, на самом краю. Провали я пару теоретических билетов, меня бы из элитного класса тихо попросили вниз. В первую десятку, которую отмечали в конце года, я не попадал и даже близко к ней не стоял.
Финальную церемонию года проводили, как и всегда, в большом зале главного корпуса.
Отмечали лучших, вызывали по именам на возвышение под общие аплодисменты, и зал поднимался им навстречу. Наташу назвали одной из первых — первое место в классе по совокупности теории и практики, — и она шла наверх прямая, с тем же ровным лицом, будто звали ее не на чествование, а по самому будничному делу.
Я хлопал ей вместе со всем залом, не жалея ладоней. Заслужила она это до последней капли: пахала весь год напролет, пока я махал мечом на песке арены да зубрил программу в последние отчаянные недели.
Называли и других — всех, кто попал в первую десятку. Кого-то из них я знал в лицо, кого-то видел впервые. Я стоял в общей массе, смотрел снизу вверх на ярко освещенное возвышение и не находил в себе ни горечи, ни зависти.
Никогда не рвался, чтобы быть первым во всем. Дорога у меня была своя, и цели свои — так повелось задолго до Академии. На возвышение вызывали чужие имена, а я смотрел на это спокойно и к себе не примерял.
Церемония отгремела, зал зашумел и задвигался, расходясь, и в общей толчее ко мне пробрался Артем, хлопнул по плечу и принялся горячо доказывать, что сорок пятое — это все равно класс А, а класс А есть класс А, и нечего тут.
Я кивал. Где-то впереди, ближе к выходу, мелькнула рыжая макушка Яна, а рядом — темный затылок Наташи. Недели через две, к середине месяца, мы все вместе сядем в столичный поезд и весь этот вяземский рейтинг останется позади, ничего не значащий там, куда мы ехали.
Записаться кандидатом на турнир можно было в канцелярии главного корпуса в тот же день, сразу после церемонии. Я записался на оба этапа: и на групповой, в команде Наташи, и на индивидуальный, который шел после командного.
Писарь, скучающий человек в форменном сюртуке с чернильным пятном на манжете, занес мое имя в две графы, поставил оттиск, выдал бумагу и сказал то, чего я ждал и чего больше всего опасался.
Для допуска нужно было подтвердить уровень, и подтверждать это полагалось не на словах и не на бумаге, а лично у ректора. Турнир планетарный, дело имперское, так что на честное слово не верили. Встречу мне, подавшемуся одним из первых, назначили на следующее утро.
Всю ночь я не то чтобы не спал, но и не спал по-настоящему. Лежал на кровати в темноте, прислушивался к трем своим центрам и гонял в голове заевшую мысль по кругу.
Ради этого утра делалось все. Все, что тянулось даже не с Мильска, а еще раньше. Городилось, выстраивалось, репетировалось ровно для того, чтобы завтра утром сильнейший человек Академии посмотрел на меня и увидел Круг.
Если он увидит что-то другое, все остальное потеряет смысл разом: и арена, и Ядро, и турнир, и сама моя жизнь. Потому что Практиков в Империи находят и вешают, и ректор, при всей его отеческой мягкости, человек государев и присяге, вероятнее всего, верен.
Под утро я все-таки задремал на пару часов, и снов не было. А если и были, я их не запомнил.
Я постучал в кабинет ректора в конце тихого коридора с ковровой дорожкой, глушившей шаги так, что я сам себя не слышал. Дождался ответа, вошел. Внутри было просторно и сумрачно, тяжелые шторы наполовину задернуты от утреннего солнца, большой стол темного дерева, шкафы с корешками книг до самого потолка. Пахло старой бумагой и чем-то смолистым — лаком или воском, которым покрывают дерево, чтобы оно блестело.