А раз брак стал невозможен, вступало в силу второе соглашение Георгия с Громовыми. То самое, которое он спокойно, ровным голосом расписал мне у колонны бального зала.
Железные отказываются от всех репараций за долгие годы отвергнутых брачных предложений. Громовы взамен берут на себя несколько обязательств, в том числе одно, касающееся лично меня: похоронить любой компромат на Железных, связанный с похищением Вики, если тот всплывет.
Стоит Громовым отвернуться, заявить, что ничего не было, и моя запись превращается в пустой звук и поклеп. А его запись, та, где я сам, своим голосом рассказываю, как убил троих его людей, остается. Равновесие, в котором мы оба сидели смирно год, рушилось разом и в одну сторону. В его пользу.
Но не сразу. Соглашение между двумя старыми родами — это не та бумага, что подмахивают за один вечер на коленке. Громовы и Железные не любят друг друга всеми костями, у них старые счеты и свежие обиды. Даже обговорив все двадцать раз, они будут торговаться за каждую запятую и каждую оговорку. Оформление всего начисто, со всеми печатями, свидетелями и юридическими тонкостями, чтобы соглашение по-настоящему «ожило» и стало неоспоримым, потребует немалого времени.
Допустим, они его уже полностью сформулировали и осталось только подписать. Но даже это на таком уровне займет дни и недели. Как минимум потому, что подписывают такие документы лично главы кланов — их представители в консульствах не имеют на это права (я специально проверил).
Выход Кати на Круг только запустил отсчет, завел часы, но петля будет затягиваться медленно, виток за витком, а не захлестнет меня в один миг.
А я через несколько дней уже уезжаю в столицу на другой конец планеты. И вот это была главная цифра во всем моем расчете, ради нее все и затевалось. Окно, в которое Георгий мог бы ударить по мне в Вязьме, пока соглашение дозревает, а я еще в его досягаемости, закрывалось само собой, безо всякой борьбы и без новых жертв.
Меня попросту не будет в городе. Не для того я просил Катю тянуть, чтобы спасти свою страховку от Георгия навсегда. Спасти ее было нельзя в принципе: отсчет пошел бы рано или поздно, прорвись она хоть осенью, хоть следующей весной.
Я просил тянуть ровно затем, чтобы дотянуть до моего отъезда. Чтобы в тот короткий и самый опасный промежуток, когда Катя уже на Круге, а Георгий еще не получил свободу рук, меня в Вязьме уже не было. И она дотянула. Ровно до края, ровно как я просил — ни днем раньше, ни днем позже. Сделала это вслепую, не зная зачем.
Когда рассказал ей правду, впрочем, я успел ощутить на себе весь гнев обманутой девушки. Благо физически я был даже не то что сильнее нее, а банально непробиваем для ее кулачков, а вкладывать в удары молнию она все-таки не стала.
Облегчение от ситуации было, однако, недолгое и неполное, с горьким привкусом на самом дне. Потому что я считал и дальше, за горизонт возвращения — не мог не считать.
Когда вернусь с турнира, в Вязьме меня будут ждать дозревшие и туго затянутые проблемы. Соглашение к тому времени вступит в силу целиком, со всеми печатями. Моя запись обесценится в труху, а Георгий получит полное право объявить меня в розыск.
Я отложил и эту мысль, добавив ее к длинному ряду других отложенных, по которым однажды предстоит расплатиться сполна. А тем временем, когда Катя более-менее успокоилась, мы покинули парк и отправились в общежитие, где в столовой нас уже ждали ребята, готовые отпраздновать ее прорыв и окончательное формирование команды.
Правда, я не сомневался, что Катя тут же все им расскажет. Но после истории с Симоновым знал, что, вместо осуждения или попыток отстраниться, они просто кивнут и скажут: «Давай подумаем, что с этим можно сделать».
Семеро. Ровно столько, сколько нужно. Наташа капитаном. Дальше я, Яков, Катя, Артем, Виктор и Ян. На индивидуальный зарегистрировались не все. Катя и Артем решили, что им биться нет особого смысла. Но на групповую, разумеется, мы шли все вместе.
На следующий день, за четверо суток до выезда, нам выдали документы участников — плотные книжицы темной кожи с тисненым гербом турнира, и тяжелые, литые медальоны на крепких шнурах с номером и оттиском.
Я взвесил свой на ладони. Холодный незнакомый металл, чужая основательная тяжесть, и в этой тяжести было все то, ради чего я драл и гнул себя три года без передышки. Вот оно — право выйти на поле, где призом за индивидуальный этап дается желание от Кавелиных. Но об этом я запретил себе думать пока что. Сначала добраться через полпланеты, сначала командный этап, сначала остаться в живых и не опозориться.