Списки участников от Вяземской Академии запечатали и отправили в столицу телеграфом, и наши семь имен ушли вместе с ними через моря и континенты в Смоленск-Красный. Турнир был назначен через несколько недель, а дорога туда занимала больше двух недель в один конец.
Мы вышли из канцелярии в теплый летний вечер, вшестером, не считая Кати, которая отстала, оформляя какую-то свою отдельную бумагу. Стояли на широком крыльце главного корпуса, и медальоны висели у каждого на груди, поблескивая в закатном свете.
Столичный поезд был не чета тому, что ходил от Шуйска до Вязьмы.
При этом уже вяземский казался роскошным и огромным. А этот был длиннее вдвое, шел так плавно, что было вообще непонятно, движемся ли мы, и в нем было даже не два, а целых три этажа.
Как и шуйско-вяземский, он шел через территории зверей напрямик, но куда быстрее, а на крыше, я заметил это еще при посадке, стояли приземистые установки, от которых ровно тянуло могучим Духом. Явно на случай, если Звери вдруг прорвутся через энергетическую стену.
Нас, участников турнира, везли как реально важных людей. У каждого было свое отдельное купе, а на всю команду полагалась еще общая комната отдыха с креслами, столом и большими окнами на обе стороны. Дорогу оплачивала Академия целиком: турнир был делом Имперским, и на нас не скупились.
С нами всеми, а от Академии было направлено четыре команды и еще двенадцать ребят, которые записались только на индивидуальный этап, ехал сопровождающий от Вяземской Академии.
Заместитель ректора, Маг Пятого Круга, помоложе самого Бориса Романовича: сухой, подтянутый, с короткой стрижкой, в дорогом дорожном костюме безупречного покроя. Евгений Железный.
От него на меня не тянуло враждой, он и не смотрел в мою сторону особо, для него я был просто одним из вяземских студентов, которых поручили доставить в столицу в целости. Но я ощущал постоянное, ровное напряжение, как занозу под ногтем, о которой помнишь, даже когда не трогаешь.
Свой, по сути: везет нас на турнир, болеет за честь Академии. И при этом Железный — кровь того рода, который при первой же возможности проглотит меня не поморщившись. Я держался с ним ровно и подчеркнуто вежливо, стараясь лишний раз не встречаться.
Дорога до порта занимала четыре дня, и эти четыре дня мы по большей части просидели в общей комнате отдыха. Потому что в купе одному было тоскливо, а вместе коротать время веселее.
Ян обыгрывал всех. Не в одну какую-то игру, а в любую, какую ни предложи, и обыгрывал так ровно, спокойно и буднично, без всякого торжества, что и злиться на него было невозможно.
— Ты мухлюешь, — заявил Артем после третьего проигрыша подряд в карты и, кажется, тринадцатого в целом за день, и в сердцах бросил карты на стол рубашкой вверх.
— Докажи, — сказал Ян, не поднимая глаз, и невозмутимо принялся собирать рассыпанную колоду.
— Он не мухлюет, — подал голос Яков, не отрываясь от окна, за которым тянулся огромный и дикий лес территории Зверей, — а считает карты. Это совсем другое дело. Это законно, и оттого тебе должно быть еще обиднее.
Артем уставился на Яна с новым подозрением, потом махнул рукой и потребовал реванша, который, само собой, тут же продул, не успев толком разыграть. Наташа сидела в углу с книгой, читала молча, неторопливо переворачивая страницы, и на возню за столом почти не реагировала. Только раз подняла глаза, когда Артем особенно громко возмутился очередной раздаче, и тут же опустила обратно.
Виктор спал, привалившись виском к обшитой стенке, и спал так крепко, как умеют спать только те, кто привык урывать сон где придется.
А Катя болтала за троих — то ли от нервов, то ли от воодушевления, то ли от всего сразу. Она трещала про столицу, которую никто из нас в глаза не видел, про турнир, про то, какие там, по слухам, дома до самого неба и какие сильные собираются Маги со всех тринадцати Академий.
На одном долгом перегоне, когда за окном без конца тянулись пустоши, я спустился из общей зоны на первый этаж и встал в коридоре, откуда, как уже было выяснено, ровный стол пустошей выглядел совсем иначе, нежели сверху. В какой-то момент рядом со мной встала Наташа.
— Я рада, что ты нашел способ попасть на этот турнир, — сказала она наконец минуты через три, не поворачивая ко мне головы и глядя в окно.
— Я тоже, — ответил я.
И все, больше мы не сказали друг другу ни слова. Стояли рядом и смотрели в окно. С ней так часто выходило, с самой Рятки: можно было молчать вдвоем, и молчание не давило, не тяготило, а было по-своему хорошим.