Он чуть склонил голову набок, разглядывая меня в ответ. Потом отвернулся обратно к воде — неторопливо, будто ничего и не произошло.
Со стороны и правда ничего не произошло. Он не подошел, не заговорил, не сделал ровным счетом ничего. Но мы оба знали, что отметили друг друга и занесли в память. Я отметил, что на этом корабле, идущем к турниру, плывет в одиночку Маг Седьмого Круга, и едет он почти наверняка туда же, куда и мы.
А он наверняка отметил, что среди турнирной зеленой молодежи затесался кто-то, кто видит чужой Дух так ясно, как видят мало какие высшие Круги. Я ушел с палубы первым, через силу замедляя шаг, чтобы не выдать, как колотится сердце под ребрами, и весь остаток дня ругал себя последними словами.
Око сработало по привычке, выработанной на арене, где сканировать противника было делом обычным и безопасным. А здесь оно само, без спроса ткнулось в человека, которого трогать не следовало ни в коем случае, и человек этот сразу все заметил.
Тот самый факт, что я отметил еще у ректора. Пока Око спит, оно невидимо, но стоит ему заработать, и его видят те, кто умеет смотреть. Хорошо хоть, что заметил он, кажется, один только скан. Но и этого хватило, чтобы меня запомнить.
Весь остаток плавания я держал Око на крепком замке, а на палубу выходил заметно реже. Если уж выходил подышать, того мужчину больше не трогал, хоть и видел его издали еще пару раз.
Он на меня внимания не обращал, во всяком случае внешне. Стоял себе у борта, смотрел на воду или неспешно прогуливался, ни с кем не заговаривая. Я старался держаться от него подальше, не попадаться на пути.
Наконец корабль пришел в порт на другом, незнакомом континенте, где даже воздух был другим на вкус. Там нас пересадили на новый поезд, такой же большой и защищенный, как первый, и на нем предстояло ехать через невиданные земли еще пять дней, к самой столице планеты.
Я подолгу смотрел в окно на проплывающие чужие края. Планета, оказывается, была огромна — неизмеримо больше того крошечного уголка, в котором я прожил всю жизнь и который считал большим миром. Только теперь начинал понимать, в какой громадный мир выбрался из своей деревни без стен.
Смоленск-Красный я увидел из окна поезда на подъезде и попросту не поверил глазам.
Город рос на горизонте не так, как растут города, которые я знал. Из земли поднимались натурально стены. Гладкие, белые, в стекле, ловящем солнце, уходящие вверх на двадцать этажей, на тридцать, а то и на столько, что верхние терялись в легкой дымке.
И дымка эта была не туманом, а рябью Духа, поднимающегося от тысяч… нет, кажется, миллионов… возможно, миллиардов источников по всему городу. Я считал этажи в ближайшем «самом высоком» доме, чтобы хоть как-то уложить увиденное в голове, и сбился на пятьдесят втором, потому что поезд шел, угол менялся, и дом уплывал.
Когда мы сошли на вокзале и нас вывели в город, стало еще хуже — в том смысле, что глаза вовсе отказывались верить. По широченным проспектам, гладким, как столешница, текли сотни экипажей и текли совершенно бесшумно. Духовые все до единого, они скользили плотными рядами, обтекая друг друга без всякой суеты, и шел от них только мягкий ровный гул, как от ветра в проводах.
Свет горел повсюду, хотя был еще день, и я не нашел глазами ни одного фонарного столба. Он шел прямо из стен, из встроенных кристаллических панелей — ровный и ясный. А над всем этим в небе над городом парили летательные аппараты: я насчитал сразу десяток, тогда как за всю прежнюю жизнь не видел в принципе ничего подобного.
Команда вокруг меня держалась кто как, и держались они, чего уж там, плохо. Яков задрал голову на верхушки домов, тонущие в дымке, и не опускал глаз, пока не споткнулся о собственную ногу. Артем забыл закрыть рот — так и стоял с открытым, медленно поворачивая голову, будто его вели на веревочке.
— Закрой рот, — сказала ему Катя вполголоса, но так, чтобы он точно услышал. — Ты не турист.
— Мы тут все туристы, — отозвался Ян, не оборачиваясь. — Но выглядеть так не обязательно.
Артем немного обиженно все же закрыл рот. Наташа единственная держалась ровно, смотрела на город без открытого восторга, хотя я заметил, как она пару раз задержала взгляд дольше нужного и тут же отвела, не позволяя себе глазеть. Лишь Виктор просто смотрел, как смотрел на все на свете, тихо и внимательно, ничего не выдавая лицом, и рядом с ним мне самому снова делалось спокойнее.
Нас встретили прямо на вокзале люди от столичной Академии и повезли в саму Академию на больших духовых экипажах. С нами ехал гид и всю дорогу рассказывал. По гладкости его речи было видно, что говорит он это не в первый раз, далеко не нам одним. Однако все мы слушали гида вполуха и больше глазели в окна, забыв про него.