К тому же у меня было Око — универсальный метод противодействия любой стихийной магии. В общем, у меня было чем его удивить. Не победить наверняка, нет, тут не стоит себя обманывать. Но и не лечь покорно мясом под его кристалл, как ложились те, кого он гонял сейчас по полю в своем воображении.
Я досмотрел тренировку до конца, игнорируя комментарии ребят. И уходил из зала с одной ясной, но тяжелой мыслью. Турнир большой, путей на нем много, и не факт, что наши с Михаилом дороги пересекутся сразу.
Но в том, что он дойдет до финала индивидуального турнира, я не сомневался. И так как поставил себе цель выиграть, нам суждено схлестнуться рано или поздно. Так что встреча с ним была делом не случая, а времени.
Остаток дней до турнира мы провели на тех самых аренах, что держали бой до Пятого Круга без ущерба, и тренировались всемером, притираясь друг к другу заново перед общим делом, к которому шли весь год.
Катя осваивалась на Круге. Молнии стали намного мощнее, и она сама будто не ожидала, сколько в ней теперь силы. От этой непривычной мощи страдала точность: разряд уходил шире, чем надо, бил с запасом, задевал лишнее по краям.
Наташа гоняла ее на фокус, заставляла бить по узкой мишени снова и снова, до изнеможения. Ян на этих тренировках раскрывался сильнее, показывая чуть больше, чем привык показывать в Вязьме, но я, зная его по арене, по тому единственному бою под масками, понимал, что и это далеко не все, что у него припрятано за пазухой.
Виктор на открытом просторе бил из своих духовых пистолетов точнее, чем в тесном вяземском зале: тут ему было где взять дистанцию. А Наташа все чаще стояла в стороне, смотрела на всех нас разом и явно мысленно пересчитывала связки, прикидывала, кто с кем и как встанет в командном бою.
После нашего первого совместного спарринга против Захара Лукича, когда предложения Яна значительно помогли улучшить командную работу, она, видимо, осознав, что просаживается в этом вопросе, начала заниматься всеми этими вопросами куда плотнее. Так что сейчас при разработке и обсуждении разных тактик Ян уже очень редко что-либо мог добавить в ее схемы.
Тренировался я со всеми, а часть времени уходил отрабатывать свое в одиночку — в дальнем углу арены, подальше от чужих глаз, чаще всего представляя летящие в меня кристаллы.
И вот, наконец, пятнадцатого июля пришло время церемонии открытия сорок седьмого Планетарного академического турнира.
Я думал, что меня уже ничем не удивить после самой столицы, после ее белых домов, тонущих верхушками в дымке, после бесшумных проспектов и летучих аппаратов в небе.
А потом увидел стадион. Он вмещал сто тысяч человек разом, и, когда мы вышли из-под трибун на каменное поле в общем строю команд, эта исполинская чаша поднялась вокруг нас сплошной стеной голов до самого неба, ряд над рядом.
И шел от нее ровный тяжелый гул живой человеческой толпы, которую и сосчитать-то нельзя, можно только почувствовать кожей. По всему периметру висели огромные духовые экраны, на которых все происходящее внизу повторялось крупно, чтобы видели и те, кто сидел под самой крышей.
Сначала представляли Академии. Тринадцать Академий со всей планеты — столичная и двенадцать уездных, — и каждая выходила на поле своим отдельным сектором, под своим знаменем.
Распорядитель, чей голос разносился над всей чашей, называл Академию, ее сектор поднимался единой волной и ревел, флаг шел по кругу поля, и духовые экраны показывали лица, гербы, цвета этого уезда.
Я стоял в вяземском строю, смотрел на эти тринадцать знамен, плывущих по кругу, и впервые телом, а не умом чувствовал, какая же это махина, имперский турнир. Целая планета съехалась сюда, в одну чашу, мериться силой своих лучших.
Потом представляли команды — уже коротко, просто называли по очереди и показывали на экранах. Шестьдесят с лишним команд, мелькание незнакомых лиц, цветов, гербов.
Нашу назвали в свой черед, и я на миг увидел самого себя на огромном духовом экране, и было до странного непривычно видеть свое лицо в таком размере, выше дома, над стотысячной толпой.
После грянул имперский гимн. Сто тысяч человек поднялись на ноги единым движением, и весь стадион запел. От этого слитного голоса, тяжелого и мощного, поднимающегося к небу, по спине прошел холодок.
Слова я, разумеется, знал, и пел со всеми: в такой момент выделяться и бунтовать не стоило. Но я не мог не думать о том, что это был гимн тех, кто уничтожил мой род, отчего на сердце было как-то тяжело и тоскливо.
Индивидуальные бои должны будут проходить после групповых. Причем о том, в каком формате их планируется проводить, никто не говорил, что было странно, с одной стороны. Но с другой, с учетом приза за индивидуальный турнир никто, и я в том числе, не удивился бы, если бы Кавелины подготовили на этот год что-то особенное в этом плане.