Я хмыкнул. В Мильске я был лидером, вел за собой людей и считал, что это нормально. Но в Вязьму ехал совершенно не за этим, а просто за знаниями и навыками. Однако, кажется, привычка была сильнее.
Распорядитель заглянул в подготовочную, окинул нас взглядом, кивнул: пора. За стеной наверху гудела стотысячная чаша, обозначая завершение первого боя этого дня и подготавливаясь к появлению новых участников.
Нас.
Я еще раз усмехнулся. Закинул топор на плечо. Что же, ладно. Если я собирался основать свой клан, подобное должно было случиться рано или поздно.
— Все готовы? — спросил я, окинув их уже другим взглядом. — Я пойду напролом, вам придется поспевать.
— Готовы, — кивнула Наташа.
— О чем речь? — хохотнул Артем.
— Конечно, — Катя.
— Ага, — Яков.
— Да, — Виктор.
Кивок Яна.
— Ну что же, — я развернулся к выходу, — погнали!
Глава 21
Арка подтрибунного коридора кончилась, и за ней был свет, и звук, и небо, забранное куполом.
Звук дошел первым. Он не нарастал, как нарастает шум толпы на вяземской арене, когда выходишь из ворот, а просто стоял уже готовый, плотный. Сто тысяч голосов слились в один ровный гул, в котором не различить ни слова, и этот гул давил на уши, на грудь, на самый воздух в легких.
Потом дошел свет. Купол тянулся от края чаши до края: прозрачный, с молочными разводами по швам, где сходились его секции. Воздух под ним стоял какой-то спрессованный, словно его уплотнили заодно со звуком.
Я задрал голову на один короткий вдох. Чаша уходила вверх ярусами ряд за рядом, выше, чем смотрелось снаружи, и верхние ряды сливались в рябую серо-пеструю кашу без отдельных лиц. А над всем этим по периметру, выше любого дома в Мильске, горели духовые экраны.
На ближнем экране стоял я.
Развернутый в пол-лица, в чешуе белого змея, с топором на плече и без всякой маски. Доспех сидел открыто, чешуйка к чешуйке, белый на сером камне, и больше не нужно было прятать его под грубой тканью, потому что здесь полагалось пускать в ход все, что у тебя есть.
Целый год я приучал себя выходить на песок кем-то другим, в красно-черном халате, в маске с языками пламени, а тут выходил собой, и почему-то это давило сильнее любой маски. Я отвел взгляд от экрана и опустил его обратно, к полю.
Поле было каменное, серое, истоптанное и слегка выщербленное чужими боями — теми, что отгремели здесь вчера и уже успели пройти сегодня с утра. По его дальнему краю расходилась семерка наших противников.
Я считывал их привычно, как считывал всякого нового человека. Дух одного был плотнее прочих, а под коркой холода у него читались два Круга. Остальные шестеро были более обычными, Первые Круги.
Распорядитель в красном что-то прокричал в рупор у края поля, но слова растворились в реве, не дойдя.
В животе у меня стояла та же холодная пустота, что и в подготовочной, ладони по-прежнему чуть потели от мандража первого боя турнира. Но собранность все перевешивала.
Турнир был дверью. Единственной на данный момент, какую безродному вообще оставляли приоткрытой. За ней начиналось право на имя, а не на чужую милость, и пройти в нее можно было только по этому камню. Я перехватил топорище и качнул плечом, сбрасывая топор в руку.
Наташа встала на полшага впереди всех нас, лицом к чужому краю поля.
— По местам, — сказала она негромко, и я скорее почувствовал это, чем услышал.
Капитан ледяных опустился на одно колено и положил ладонь на камень.
От ладони во все стороны побежала корка. Молочно-белая, с тихим стеклянным треском она расходилась кругами, заливала выщербины и сглаживала их, перетекала через бугры и затягивала их в ровную гладь, и за несколько вдохов поле перестало быть полем.
Под нами лег каток, гладкий, тусклый, и купол с трибунами отразился в нем смазанно и перевернуто: вся огромная чаша стояла в этом отражении вверх ногами, ярус над ярусом уходя в глубину льда.
Ото льда потянуло сухим и злым холодом, и пар нашего дыхания вдруг потек белыми нитками, стал видимым. Я перенес вес на пятки и устоял. Рядом качнулся Артем, взмахнув руками, поймал равновесие на полусогнутых и выругался сквозь зубы.