Я не вмешивался — мне и не нужно было. Команда разбирала противников чисто, по схеме и без меня, и отнимать у ребят их работу было бы глупо и нечестно. Мне оставался один, и я шел прямо к нему через тающий под моими ногами чужой каток, через ледяную крошку и пар, не оглядываясь, потому что знал: за спиной свои, и они поспеют.
Их капитан ждал меня. Воздух вокруг него загустел инеем, и из этого инея он быстро, не глядя на руки лепил длинные ледяные клинки. Те выросли у него в обеих ладонях, а над плечами, разворачиваясь веером, вытянулись граненые сосульки в локоть длиной, нацеленные мне в лицо.
Я поднял алое пламя. Оно пошло по топорищу к лезвию ровным жаром и легло на сталь.
Сосульки сорвались все разом. Око увидело их раньше глаз: куда какая идет, в каком порядке, какая первой, какая пройдет впритирку, а какая мимо и сама. Я не стал разбирать их по одной и не дернулся.
Качнулся вбок ровно на ту ладонь, на какую было нужно, и две прошли у щеки с шипящим свистом, оставив на коже холодный след воздуха. Третью снял лезвием на ходу, и алый огонь слизнул ее, оставив в воздухе клок пара. Лед на моем пути плавился сам, не дожидаясь касания и отступая лужицами.
Капитан встретил меня клинками крест-накрест.
Он держался неплохо и пару раз меня доставал. Скользнул инеем по предплечью, чиркнул кончиком клинка по чешуе на боку. Но до тела, защищенного пламенем, холод не доходил, а доспех нивелировал физический урон.
К тому же я читал его на полудвижение вперед, будто бы даже раньше, чем он сам решал, куда ударит, и каждое его парирование выходило на половину мгновения позже, чем нужно, чтобы меня остановить.
А мой топор на каждом скрещении подплавлял его лед: клинки теряли острую кромку, оплывали под алым пламенем, и ему приходилось лепить их заново. А на лепку уходило время, которого я ему не давал.
Он сменил рисунок. Бросил ближний обмен, отступил на полшага, пустил под лед волну, и каток подо мной вспучился, выстрелил вверх ледяным частоколом, гранеными копьями снизу, в пах, в живот.
Но Око вело их от самого зарождения, от первой трещины в корке, и я знал, где встанет каждое. Я снова прошел между ними, развернулся уже за частоколом, а алое пламя на обратном ходе топора срезало эти копья под корень, и они осыпались мокрой стеклянной трухой.
Капитан коротко качнул головой — не то досадливо, не то одобрительно. Толпа над куполом взяла мое имя, понесла его по ярусам, и сквозь общий рев я поймал рваное «Чер-вин! Чер-вин!», и на один глупый миг это показалось таким похожим на Николаевскую арену, что у меня дрогнули губы. Только фамилия была другая. Капитан ударил в этот самый миг — удар был хорош, под кадык. Но я блокировал и его.
Тогда он залил перед собой щит. Толстый, в две ладони, мутный, во весь рост, и спрятался за ним, выгадывая себе вдох, чтобы слепить новые клинки и не пустить меня ближе.
Я не стал обходить. Алое пламя вспыхнуло на лезвии гуще, я вложил в замах вес топора и всего тела, и топор вошел в щит со свистом. Лед лопнул, разошелся паром и веером осколков, а за паром был он — открытый, не успевший.
Развернув топор плашмя в воздухе, я ударил его обухом в грудь. Не лезвием, потому что калечить того, кто уже проиграл, на турнире нельзя, да мне и не было нужно. Капитана сорвало с ног, протащило по его собственному катку и приложило спиной о стену.
Без капитана лед пошел трещинами от края к краю, начал оседать лужами, и шестеро еще держащихся на ногах остались посреди тающего поля без опоры, на голом мокром камне.
Однако они не побежали и не сломали строй. Стянулись к упавшему капитану, прикрывая его, отступая ровно, лицом к нам. Кто-то из них в последней злости собрал и метнул в нашу сторону короткий град. Одна градина прошла так близко к виску Кати, что сдула ей прядь с лица и разбилась о камень за спиной.
Но прошло еще несколько секунд, мы начали наступать на них, окружая, и одна из девушек подняла руку:
— Мы сдаемся!
Распорядитель крикнул в рупор, и на этот раз я расслышал не слова, а то, что было после.
Чаша взорвалась ста тысячами глоток разом. Рев без слов и рев с нашими именами вперемешку, и этот рев шел по ярусам сверху вниз и обратно, перекатывался живой массой. Над полем снова выросло мое лицо, а рядом, на других экранах, лица Наташи и остальных ребят.
Она опустила меч, выдохнула и чуть расслабила плечи. Артем заорал что-то торжествующее, без слов, и хлопнул Якова по плечу. Катя терла висок ладонью там, где прошла градина, и смеялась.