В его словах не было ни злости, ни какой-то едкой зависти — только хмельная честность человека, у которого к ночи отвалился последний замок с языка и души. Я ждал, что внутри что-то заденет, обида или неловкость, но не задело.
Зацепило другое, мелкое и неожиданное: оказывается, вот как я выгляжу со стороны. Изнутри я знал, какой ценой держится эта картинка, сколько под ней спрятано такого, за что меня и тех, кто рядом, поставили бы к стенке. Услышать, что снаружи все это читается как незамутненное превосходство, было странно. Будто Артем описывал не меня, а кого-то похожего, кого я никогда не встречал.
— Ты не дурак, Артем, — сказал я, — ты пьяный. Это разные вещи: к утру одно пройдет, другое — нет. Пошли отсюда.
Он хотел ответить, набрал воздуха, но в этот момент рядом возникла новая тень.
— Это который тут самый сильный?
Голос был нарочито громкий, рассчитанный на то, чтобы его услышали в радиусе десяти шагов, и он свое дело сделал. К нам уже разворачивались головы.
Передо мной, чуть покачиваясь, стоял здоровенный детина из тех бритых, что недавно боролись на руках у окна: на голову выше меня и шире вдвое, с красным от выпивки лицом и мутными, ищущими ссоры глазами. Первый Круг, и Дух у него по пьяни лежал в теле вяло и неровно. Он услышал хмельную похвалу Артема и пришел проверить ее на прочность.
— Никто, — сказал я. — Пьяная болтовня. Иди отдыхай.
— Не, погоди! — Детина шагнул ближе, и от него пахнуло перегаром и потом. — Твой дружок говорит, ты в бою сильнее всех. Так покажи. Чего стоишь? Или ты только болтать горазд за чужой спиной, а как до дела, так в кусты? Трус, что ли?
Вокруг нас уже собиралось кольцо. Музыка играла, но половина зала развернулась в нашу сторону, чуя бесплатное зрелище, и в этих лицах было то жадное оживление, какое я не раз видел в подпольных складах Мильска: люди ждали, что сейчас кто-то кому-то разобьет лицо, и заранее радовались.
Я мог бы и дальше уговаривать. Даже попробовал, для очистки совести: отступил на полшага, снова поднял раскрытую ладонь, сказал, что мы уже уходим и пусть он идет к своим. Детина снова воспринял это как трусость, осклабился, обернулся к зрителям за одобрением и качнулся ко мне, явно собираясь толкнуть.
Когда его ладонь пошла к моему плечу, уговоры резко кончились. Тянуть дальше значило позволить толпе развести нас на настоящую драку, чего мне совершенно не хотелось.
Я шагнул в его толчок, и снизу, коротко, без размаха, на чистой телесной силе вбил кулак ему в челюсть сбоку. Голова детины мотнулась, глаза закатились, и он мягко, как мешок, осел на пол всей своей тушей разом и затих.
Кольцо ахнуло и замолчало. Музыка все играла — нелепо бодрая над лежащим телом.
Ждать, пока пауза перерастет в новую ссору, не стоило. Перехватил Артема за шиворот, оторвал его от стены и потащил к выходу. Он покорно перебирал ногами, разом протрезвев от увиденного на четверть.
Толпа расступалась. Краем глаза я заметил, как двое дружков лежащего, такие же бритые, провожают меня тяжелыми взглядами. Один из них наклонился к уху другого и что-то говорил, не отрывая от меня глаз, но разбираться с этим сейчас было не время.
Виктор нагнал нас уже в дверях. Он успел обернуться к своей девушке, что-то сказать ей, явно с извинением, и она кивнула. Только после этого спокойно пошел за нами, будто мы не из драки уходили, а с прогулки.
В апартаментах было темно и тихо, все так же ровно посапывали за дверями, и я порадовался, что ни Наташа, ни Катя, ни Яков не проснулись и не увидели, в каком виде мы притащили Артема. Мы с Виктором отволокли его в ванную и засунули головой под кран.
Артем взвыл, забился, как кот, плеснул на меня и на пол, но глаза у него прояснились. Для верности я пару раз хлопнул его ладонью по щекам — не сильно, ровно настолько, чтобы хмель отступил еще на шаг, — и усадил на край.
— Ну как, — спросил я, — живой?
Артем сидел мокрый, взъерошенный, держался обеими руками за края ванны и смотрел в пол. С волос капало. Хмель из него выходил вместе с водой, и на освободившееся место, как всегда у него бывало, поднимался торопливый и искренний стыд.