Нона знала, что печник не стал бы спасать бессовестного убийцу, а уж если человека казнят за случайность… здесь невозможно проявить такое безжалостное хладнокровие, особенно Панневеру. Он точно не палач, а уж она — тем более.
И женщина соврала, со всем омерзением к смерти и напускной добродушностью.
Какие наглые, тут дама в беде, как корова на льду, а они ей даже на хорошую твёрдую дорогу перейти не помогут… Поделом.
— Спасибо, мэм, хорошего дня, — как мутное обязательство торопливо бросил констебль с усами и вместе с напарником пошёл дальше.
Нона уже собиралась продолжать злиться, но тут её руку ласково сжали тёплые сухие пальцы. Женщина в вопящем недоумении подняла голову и встретилась глазами со святым отцом.
Так они и стояли — она, невысокая, пухленькая, в берете и спускающейся до щиколоток юбке, прикрытой не менее длинным чёрным пальто, и он, долговязый и худой, как фонарный столб с горящими неживым серым блеском глазами, бездушными и до отвращения цепкими, словно у утопленника.
— Прошу вас, — отец Йонес учтиво поцеловал руку Ноне и беспрепятственно, как бы вальсируя воздуху, провёл её на тротуар, пятясь и даже не заглядывая за спину.
Отца безропотно уважал весь мир, его ангельская красота при солидном возрасте в полвека, непринуждённые манеры и величественные слова захватывали голову каждого человека без остатка, сладко просачиваясь в мозг божественным образом. Когда он выходил на проповедь в белом балахоне, расшитым золотом, всё исчезало и оставался только он один посреди этого беспросветно кошмарного и грешного.
Нону он нисколько не впечатлял. Она не поддерживала убийственные идеи местной церкви, хотя бы потому, что бесстыдно "якшалась с дьяволом". С тем, кто эти "честные и беззаветно святые" поучения испытал на себе сполна.
К этому прелестному во всех отношениях человеку она испытывала лишь такое гневное презрение, что могла бы смертоносно разорваться, как наполненный ядовитым пламенем вулкан, но снаружи её лицо выражало невозмутимость бетонной стены.
Отец Йонес шёл рядом с Ноной, подстраиваясь под её сбитый бегущий шаг, словно их связали за ноги. Простуженно бледное солнце падало на его белоснежные волосы, заплетённые в длинный низкий хвост, черты лица казались ледяными и безупречно мягкими, растекающимися плавленым серебром под лучами. Веки томно прикрыты, губы постоянно ухмыляются, словно выбитые в мраморе на года. Божественно спокойное выражение, воцаряющее в сметенных душах долгожданный покой…
Глазами Ноны же он выглядел, как штырь с козлиной бородкой клинышком, который шёл за ней по пятам на верёвочке, даром что не блеял.
— У меня есть к вам разговор, мисс Тайджер. Надеюсь, я могу занять пару минут вашего времени? — святой учтиво наклонился ближе, и его лунный лик дрожащей вспышкой проскользнул перед очерствевшим взглядом женщины, как прозрачный ветер. Она тут же неприязненно потупила глаза в землю, дабы не встречаться с ним зрачками, а то мало ли, на что корыстное и зловещее способен напыщенный сектант.
— Только быстро, я опаздываю… — перечить такому высокопоставленному человеку себе дороже, тем более среди восхищённой толпы, замершей в бесхребетном оцепенении перед явившимся на улицу чудом. И, хотя так и подмывало демонстративно уйти и оскорбительно плюнуть церковнику под ноги, Нона вежливо добавила, соглашаясь и опуская опасно раздражённый тон: — … святой отец.
Йонес виртуозно ощутил растерянные переживания Ноны, которые та уверенно скрывала за равнодушным выражением, и, с привычной лаской взяв её за плечо, вкрадчиво успокоил:
— Не переживайте. Храм совсем рядом с лазаретом. Мы побеседуем, вы согреетесь, и я вас отпущу.
Будто одолжение сделал.
Медсестра глубоко вздохнула носом, чтоб хоть немного успокоить впавшие в грозное бесчинство нервы.
Что же ему понадобилось? Небось, опять станет допрашивать, мол, крепка ли вера больных в Бога и выздоровление их… через молитвы… и куда делись Святые Законы в каждой палате…
До церкви шли молча, если не считать подбегающих людей, встревоженно и благоговейно спрашивающих что-то или благодарящих отца Йонеса. От бодрого гула хрупких, рассыпающихся в слёзы и смех голосов, улица словно разом ушла под откос и начала вращаться и бежать вместе с людьми, снег вихрился маленькими пышными бурями под их ногами.
Появились исполинская белая стена с голубыми изразцовыми наличниками окошек, три строгих кирпичных башни, увенчанные серебристыми мозаичными куполами и тяжёлая двухстворчатая дверь, обитая железными полосами. В колокольне над головой хищно щёлкнули огромные шестерни, передвигая позолоченные часовые стрелки и запуская хитрый громоздкий механизм, лениво качающий колокола.