– Вместе нам будет теплее.
Удивляясь сама себе, Леонор подчинилась. Она не понимала, куда пропали ее бесстыдство и дерзость. Не понимала она и того, что, сама того не желая, очаровала Мауро. Он тоже не знал, что с ним происходит. Близость женщины, так раздражавшей его у Бенито, теперь будоражила. Мауро боялся, что она заметит, как часто бьется его сердце. Он попытался отвлечься и вспомнил ее пение.
– Ты актриса?
Она удивилась тому, что он догадался.
– Ты слишком хорошо поешь, – пояснил он.
– Ну, утверждать, что я актриса, было бы слишком самоуверенно. Ты когда-нибудь слышал о сурипантах из театра-буфф? Я одна из них. Может, ты даже ходил на «Молодого Телемаха», но меня не запомнил.
Мауро был уверен, что если бы увидел представление, то уж точно запомнил бы Леонор. Ночная темнота скрывала лицо девушки, но ее черты запечатлелись в его памяти: открытая улыбка, глаза цвета меда, белизна кожи.
– У меня не было возможности ходить здесь в театр…
– Как же ты развлекаешься?
– На первом месте для меня учеба, и… ну… революция, которую ты так ненавидишь. Это занимает все мое время.
– Неужели? Здесь столько разных театров, представлений, литературных чтений… Это тоже часть Мадрида. Почему некоторые склонны замечать только самые мрачные стороны жизни? Я и сама знаю, что голод и нищета существуют, но разве бедняки не имеют права смеяться и танцевать? Не понимаю, чем ты постоянно был так занят, что ни одного вечера не посвятил удовольствиям…
– Думаю, ты была бы разочарована, если бы узнала. Ты приняла меня за солдата, но я не солдат.
– Ты выполняешь какое-то важное поручение Прима в Мадриде, это я уже поняла.
– Я шифровальщик. Моя задача – писать зашифрованные письма, с помощью которых руководители восстания связываются между собой и с подчиненными.
Мауро не понимал, почему ему захотелось рассказать Леонор о шифре, который он придумал, чтобы никто не смог разобрать переписку повстанцев, даже если письма попадут не в те руки. В первой строке он сдвигал каждую букву на одну дальше по алфавиту. Чтобы никто не мог отследить гласные (их используют чаще всего), код постоянно менялся: во второй строке буквы сдвигались на две, в третьей – на три и так далее.
– Посмотрим, сможешь ли ты расшифровать эту песенку:
тихо пропела Леонор у самого уха Мауро.
Он пытался сосредоточиться, но это было невозможно. Близость Леонор так его волновала, что он не мог думать. И решил сразу признать себя побежденным. Порой его поступки зависели от переполнявших его эмоций. И сейчас, как бы ни пытался он совладать с собой, это ему не удавалось.
– Я не знаю, что это значит, – проговорил он наконец.
К его удивлению, Леонор рассмеялась.
– Абсолютно ничего это не значит! Эусебио Бласко, который сочинил песенку с набором бессмысленных слов! Понимаешь? Не все в жизни имеет значение, иногда и пустяки приносят радость. Я бы не смогла совсем без них обходиться. Мир будет гореть в огне, а я продолжу петь, смеяться и танцевать до рассвета. Почему бы тебе не присоединиться ко мне? Уж один-то день революция без тебя обойдется. Или доктор-недоучка боится хорошо провести время?
Мауро и Леонор попытались представить себе такой вечер. Она рассказала ему о кафе на улице Капелланов и о певце Франконетти; о драках, которые случались в «Империале»; о колоритных персонажах, расцвечивающих ночную жизнь Мадрида, – о поэтах и негодяях, чьи похождения вызывали столько пересудов на следующий день; о театрах и шампанском; о ресторанах, где подают лучшие блюда. О мире, неведомом Мауро, который проводил дни в мрачных размышлениях о том, что королева присвоила часть наследия Испании; что законы, принятые кортесами, не были демократическими; что страна все больше отдаляется от европейских соседей и будто застряла в прошлом, и выгодно это только богатым и сильным, тем, кто наживается на страданиях слабых.
– Не понимаю, как ты можешь смотреть на мир таким образом? Все равно что проходить круги ада один за другим.
Леонор не осуждала Мауро, но ей стало его жалко – она будто слушала историю путника, вернувшегося из диких мест.
– Кажется, жар у тебя прошел, – пробормотал Мауро, снова коснувшись ее лба.
– Ты и твоя мазь спасли мне жизнь. Снова.