обоснование этого странного положения он ссылался на всеми признаваемое
основоположение причины к действию. Так как никакая способность рассудка не может
вести нас от понятия чего-то одного к существованию чего-то другого, что было бы дано
этим понятиям всеобщим и необходимым образом, то отсюда он считал возможным делать
вывод, что, кроме опыта, у нас нет ничего, что могло бы обогащать наши понятия и что
давало бы право на таки! a priori саморасширяющиеся суждения. Что лучи солнца, освещающие воск, растопляют его, а глину делают более твердой, никакой рассудок не
может угадать исходя из понятий, которые мы имели раньше об этих вещах, и тем более
заключить об этом на основании законов, и только опыт может преподать нам такой закон.
В трансцендентальной же логике мы видели, что, хотя непосредственно мы никогда не
можем выйти за пределы содержания данного нам понятия, тем не менее мы можем
совершенно a priori, правда по отношению к чему-то третьему, а именно по отношению к
возможному опыту, но все же a priori, познать закон связи вещей друг с другом. Поэтому
если воск, бывший прежде твердым, тает, то я могу a priori узнать, что этому должно было
предшествовать нечто такое (например, солнечная теплота), за чем оно последовало
согласно постоянному закону, хотя без опыта я не мог бы определенно узнать a priori из
действия о его причине или из причины о ее действии. Следовательно, Юм ошибочно
заключал от случайности нашего определения согласно закону к случайности самого
закона, и переход от понятия вещи к возможному опыту (совершающийся a priori и
составляющий объективную реальность понятия) он смешал с синтезом предметов
действительного опыта, который, конечно, всегда эмпиричен; тем самым принцип
сродства, имеющий своим источником рассудок и устанавливающий необходимую связь, он превратил в правило ассоциации, которая встречается только в подражательном
воображении и может представлять только случайные, а не объективные связи.
Но скептические заблуждения этого вообще-то чрезвычайно проницательного философа
возникли преимущественно из недостатка, общего у него со всеми догматиками, а именно
из того, что он не делал систематического обозрения всех видов синтеза, производимого
рассудком a priori. Ибо тогда он нашел бы, например (других упоминать не будем), основоположение о постоянности как такое, которое, подобно основоположению о
причинности, антиципирует опыт. Тогда он мог бы начертить определенные границы также
и a priori расширяющемуся рассудку, и чистому разуму. Между тем он только суживает наш
рассудок, не определяя его границ, и вызывает недоверие ко всему, не давая определенного
знания о неизбежном для нас неведении; он подвергает цензуре некоторые
основоположения рассудка, не подвергая критическому разбору все способности рассудка, и, отказывая ему в том, чего он действительно не может выполнить, Юм заходит слишком
далеко и оспаривает у него всякую способность расширяться a priori, хотя он и не дает
оценки всей этой способности рассудка; поэтому с ним случается то, что губит всякий
скептицизм, а именно его взгляды сами подвергаются сомнению, так как его возражения
основаны только на случайных фактах, а не на принципах, которые могли бы неизбежно
привести к отказу от права на догматические утверждения.
Так как Юм не делает также различия между обоснованными требованиями рассудка и
диалектическими притязаниями разума, против которых главным образом направлены его
нападки, то разум, характерные порывы которого ничуть не были при этом нарушены, а
только встретили препятствие, чувствует, что путь для его расширения не закрыт и что его
никогда нельзя заставить полностью отказаться от своих попыток, хотя его то тут, то там
беспокоят. Ведь для защиты против нападений вновь вооружаются и еще упрямее
подымают голову, чтобы добиться выполнения своих требований. Наоборот, полная оценка
всех наших способностей и возникающее отсюда убеждение в достоверности
ограниченного владения и тщетности более высоких притязаний прекращают всякий спор
и побуждают мирно довольствоваться хотя и ограниченным, но бесспорным достоянием.
Для сторонника некритического догматизма, который не измерял сферы своего рассудка, стало быть, не определял границ своего возможного знания согласно принципам и потому
не знает заранее, чего он может достигнуть, а думает узнать это одними лишь попытками, такие скептические нападки не только опасны, но и губительны. Действительно, если он