— Вы так много думаете о себе?! — Леннар развернулся, и Кенна с удивлением обнаружила на его лице злость. Никто и никогда не смотрел так на неё. Тут же глаза её наполнила обида, но она и не подумала отступать.
— Мне кажется, я пою достаточно хорошо, чтобы нравиться всем, — сухо сказала она. — А эта баллада была написана специально для вас несколько дней назад. Поэтому я рассчитывала, что именно вы оцените её.
Леннар поджал губы. Ему стало неловко, но злость не прошла.
— В ней всё не так, — отрезал он.
— Потому что вы француз — а не норманн?
Леннар вздрогнул. Он не ожидал, что Кенна заговорит с ним так прямо, но всё же ответил:
— Потому что вы — не пленница. И вас никто не похищал.
— Но вы похитили моё сердце. Разве нет?
Леннар молчал. Он не знал, так это или нет. Зато не мог отрицать, что сама шотландка похитила сердце у него.
— Кто вы такая?! — прошипел Леннар, толкая её к одному из зубцов и припечатывая руками по обе стороны от лица. Но в глазах Кенны не появилось страха, который он ждал, напротив, их заполнило непонятное Леннару пьянящее безумие. — Вы колдунья? Вы очаровали меня?
Лицо Кенны просветлело, и она подняла бровь.
— Я надеюсь, что это так.
— Я не поддамся колдовству, — отрезал Леннар и подался назад. Лицо его снова стало холодно. — Вы говорили с отцом, как обещали мне?
— Конечно же нет! Всего несколько часов прошло. Я ещё не видела толком его.
— Торопитесь. Пока вы медлите, мой магистр терпит пытки в застенках инквизиции.
Снова на лице Кенны показалась обида.
— А вы так заботитесь о нём?
— Я принёс обет, — медленно, будто объясняя ребёнку таинство десяти заповедей, произнёс Леннар, — для вас это шутки, а для меня — смысл, который наполнил мою жизнь.
— Но зачем?! — Кенна невольно повысила голос. — Что вело вас, я не могу понять?
Леннар пожал плечами и отвернулся. Теперь он смотрел на океан.
— Я вырос в глухом имении в сердце Франции. Где каждый день походил на предыдущий день. Ничего не менялось — только зиму сменяло лето, а затем снова наступала зима. Но когда мне было четырнадцать, в замке моего отца проездом гостил рыцарь Храма, который направлялся на восток, к месту сбора войск. Он так отличался ото всех, кто обитал кругом… Его взгляд полнила нездешняя вера, мудрость познания того, зачем мы живём. Его одежды были белы, когда кругом царили слякоть и грязь. И я захотел… — Леннар качнул головой, — впрочем, вам не понять.
— Я могу понять, — Кенна опустила взгляд, и сердце её сдавила тоска. — Могу понять, что когда нечто светлое входит в твою жизнь, отказаться от него нет никакой возможности. И ты сделаешь всё, чтобы причаститься к нему.
— Да, — подтвердил Леннар, — это так, — хотя и не понял до конца, о чём именно Кенна говорила. — Вы пытаетесь поколебать мою веру — так знайте. У меня достаточно причин сомневаться в ней. Я не хочу, чтобы вы стали ещё одной.
— Но я не могу отказаться от вас…
— Если не хотите оставить меня в покое — поддержите меня, а не стремитесь сломать.
— Хорошо, — Кенна опустила взгляд. — Простите, что была слишком груба.
Она развернулась и, шелестя одеяниями, двинулась прочь. А Леннар не удержался — обернулся ей вслед и, сколько мог, наблюдал, как стройная фигурка тает в темноте.
Он не мог поверить, что в этом хрупком обличье может обитать демон. Нет, чувства, которые вызывала у него юная бардесса, не походили на похоть — хотя Леннар и хотел ею овладеть.
Он сам не понимал, от чего так пронзительно теперь в груди. Как будто он обидел и оттолкнул того, кто верил в него.
Прошло несколько дней. Тан попросил Леннара отправиться с отрядом его воинов в разъезд. Леннар отлично понимал, что его принимают здесь лишь потому, что верят в крепость его доспеха и силу меча, и потому не стал возражать.
Взгляд его, однако, то и дело устремлялся к суровым стенам замка, где осталась приворожившая его колдунья. И даже долг, ради которого он прибыл в эти дикие каменистые земли, порядком мерк перед воспоминаниями о том, как Кенна пела.