– Ты поклялась, жаба! Поклялась пламенем ада и вечно кровоточащим сердцем сатаны! Ты дала мне слово силы! Будь ты проклята!
Старуха сидела неподвижно, будто она была не живым существом, а лишь грудой гниющих лохмотьев, сваленных на лежанке. Только её глаза смотрели на Катерину. Мёртво, без тени интереса.
– Иди себе, чертовка, – наконец приказала она равнодушным тоном. – Между нами всё кончено. Ты получила всё, что я должна была тебе дать, я научила тебя всему, чему должна была научить. Каждая теперь пойдёт своей дорогой. Но мы встретимся, доченька. – Голос ведьмы приобрёл неожиданную сладость, но трудно было не услышать, что под этой сладостью скрывалась насмешка. – Мы обе встретимся в аду. Может, уже скоро?
– Будь ты проклята! – Ещё раз крикнула Катерина, ибо всеми фибрами чувствовала, что теперь это не просто игра, что ведьма действительно хочет от неё избавиться и действительно не желает её больше видеть.
– Буду, есть, была. – Старуха повернулась боком. – Уходи, Катерина, не то я поступлю с тобой по-плохому, раз ты не слушаешь вежливой просьбы, – добавила она твёрдым спокойным голосом.
Катерина сдержала рвущееся с губ проклятье, но не осмелилась остаться. Она знала, что ведьма действительно может причинить ей вред, и знала также, что она сделает это без малейших угрызений совести. Она вышла, и только за дверью лачуги заплакала навзрыд. Все её планы и мечты были разрушены. И кем? Отвратительной, разваливающейся гнилушкой, которой хватало сил только на то, чтобы проявлять бессмысленное, ослиное упрямство.
– Почему? – Всхлипывала Катерина. – Почему я не могу получить то, чего хочу?
Но когда она вернулась домой, сожаление и беспомощная злоба сменились холодной, упорной яростью. Настолько холодной и настолько упорной, что она помогла составить разумный план. План, целью которого не была отнюдь не месть. О, нет! Катерина могла бы смириться с мыслью, что старуха будет жить долго, счастливо и богато. Но при одном условии. При условии, что Катерина положит руки на Шахор Сефер и сможет о ней сказать: «Теперь это моя собственность».
Пока она, однако, должна была сдерживать свои желания, поскольку ожидала визита Герсарда. Каноник явился, правда, с небольшим опозданием, зато весьма обрадованный, потому что сегодня архиепископ не появился ни в соборе, ни в канцелярии, и все говорили, что он тяжело болен. И, что важно, все связывали это с аскетическим образом жизни Его Преосвященства.
– Хоть бульона бы выпил, – заламывал руки один из писцов. – Или подогретого вина с корицей и миндалём.
– Разве съесть варёной рыбки это такой уж грех? – Сетовал второй.
– Там уже черти слетелись за его душой, – радовался Герсард, обнимая Катерину, и, даже когда объезжал её, не переставал говорить о том, какой это счастливый день, и как приятно думать, что архиепископ с каждым вздохом, набранным в лёгкие, лишь усиливает свою болезнь.
Катерина как-то это терпела и старалась быть милой, хотя искренне не выносила, если поклонники занимались в спальне чем-либо другим, кроме её тела, и говорили что-то, что не было похвалой её искусности или красоте.
Когда они уже закончили любовные шалости, Катерине пришло в голову обратиться к Герсарду и спросить, как он справился бы с проблемой старой ведьмы. Конечно, она ловко объединила правду с ложью, рассказывая о ссуде, которую должник не хочет возвращать, и которую в соответствии с законом взыскать не получится, так как она не имеет никаких доказательств её получения.
– Я ничего не могу ему сделать. – Она сжала кулаки так яростно, что ладони покрылись набухшими кровью следами от ногтей. – Ничего!
– Прижги его, вырви ему ногти или ещё что, – буркнул Герсард, которого тема споров Катерины с незнакомым ему человеком совершенно не интересовала.
– Конечно. А если он умрёт во время пыток? Ты думаешь, в ином случае я задумалась бы хоть на минуту?
Каноник посмотрел на её яростное лицо и понял, что его любовницу ничто не смогло бы удержать от взыскания долга, если бы только она нашла подходящий способ.