Она отступила на шаг, и только с огромным трудом удержала себя от того, чтобы броситься бежать вглубь дома.
– Ох! – Она схватилась за грудь. – Вы напугали меня, мастер. – Она улыбнулась, пытаясь сложить омертвевшие от страха губы в прекраснейшую из улыбок. – Не ошиблись ли вы дверью, господин инквизитор? – Спросила она. – Но, так или иначе, прошу вас на бокал вина.
– Вы ли... – начал инквизитор стандартную формулу, которая всегда предшествовала аресту.
– Это я, – прошептала она, когда прозвучали имя и фамилия.
– Меня зовут Рупрехт Зеедорф, и я имею честь быть инквизитором Святого Официума в Кобленце, от имени которого я налагаю на вас арест. Вот документы, подписанные именем мастера Зигмунда Шонгауэра, руководителя Инквизиториума.
Катерина не взяла бумаги из его рук. Она была уверена, что всё в наилучшем порядке. И подписи, и печати, и фамилия.
– В чём меня обвиняют? – С трудом донёсся до неё собственный голос.
– Вы обвиняетесь, – инквизитор развернул документ, – в деяниях, противоречащих догматам и заповедям нашей святой Церкви, заключающихся в открытом исповедовании ереси, а также подстрекательстве других к её исповедованию. Кроме того, вы обвиняетесь в использовании заклинаний во вред почтенным жителям города Кобленц и участии в шабашах, на которых осквернялись святые реликвии, призывались демоны и приносились в жертву с некрещённые младенцы. Et cetera, et cetera... обвинительное заключение насчитывает четыре страницы, и, простите, но я не буду его читать вам здесь и сейчас, – добавил инквизитор очень деловитым тоном.
Катерина опёрлась рукой на стену, ей казалось, что она сейчас упадёт.
– Это... это всё ложь. Мастер, скажите сами, разве я, по-вашему, похожа на ведьму? – Она чувствовала, как слёзы против её воли потекли по щекам.
Инквизитор отодвинул её с дороги, словно она весила не больше сухой веточки, и вступил в прихожую. За ним вошёл мужчина, также в чёрном плаще и чёрной шляпе, трое стражников и седой нотариус, с которым Катерина когда-то познакомилась во время оформления торговых операций. Нотариус шёл, опустив голову.
– Господин Хейдеманн, скажите им, – всхлипнула она. – Вы же меня знаете... Скажите им.
Она заметила, что при её словах инквизитор слегка искривил губы, как бы с жалостью улыбаясь наивности обвиняемой в колдовстве и ереси, которая думает, что кто бы то ни было встанет на её защиту. Нотариус сгорбился так, что почти спрятал голову в плечи.
– Ваше имущество будет описано и опечатано на время процесса, – продолжил инквизитор равнодушным голосом. – До момента вынесения приговора опеку над ним берёт на себя Святой Официум, действующий через представителей, назначенных в соответствии с законом и обычаем.
«По крайней мере, вам ничего не достанется!» – Подумала Катерина с мстительным удовлетворением, с которым жертва ограбления могла бы наблюдать за вором, напрасно обшаривающим его пустые карманы.
– Позвольте, позвольте! – Закричал кто-то с порога.
Инквизиторы развернулись, как по команде, и Катерина вместе с ними. В дверях стоял мужчина, держащий под мышкой папку с документами.
– Позвольте, благородные и благочестивые мастера, заявить претензии на это имущество от имени господина Джованни Малапесты, гражданина Венеции, который сегодня утром приобрёл всё движимое и недвижимое имущество, находящиеся на Дубовой Аллее под номером пятым, то есть, как мне кажется, именно здесь. Конечно, у меня имеются соответствующие акты купли-продажи, которые я со всем уважением готов представить прямо сейчас.
Инквизитор кивнул головой.
– Ваши претензии будут приняты во внимание, – сказал он. – Господин Хейдеманн, попрошу вас ознакомиться с этими документами.
Катерина вонзила ногти себе в бедра с такой силой, что почувствовала боль, несмотря на толстое платье.
«Он и не хотел меня спасти», - подумала она о Соломоне Гриене. – «Он и не собирался помочь мне в побеге. Единственное, чего он хотел, это получить за бесценок моё имущество. Но, гвозди и тернии, это не сойдёт тебе с рук, ублюдок. Они будут требовать от меня показаний? Очень хорошо! Я расскажу им, как ты призывал в моём доме демонов, и как ты летал со мной на шабаши. Может, я и сгорю на костре, но только после того, как почувствую запах твоего скворчащего жира.»
Как же она теперь жалела, что не слепила фигурку Гриена и не имеет хотя бы одного вечера на то, чтобы подготовить соответствующие проклятия.
«Если только я выберусь из этого», – подумала она, – «если только каким-то чудом, божественным или дьявольским, мне удастся вернуть себе свободу, то люди, которые меня продали, пожалеют, что родились на свет».