– Я вижу, ты хорошо запомнил моего льва, – ответила ему также мысленно Катерина, а затем накрыла перстень ладонью.
Инквизиторы один за другим вышли из шкафа, и Катерина поняла, что то, что они там увидели, произвело на них впечатление. Зеедорф теперь даже не пытался быть вежливым.
– Снимите с неё наряды и оденьте приготовленное платье.
Стражникам не нужно было повторять дважды. Катерина не сопротивлялась, когда с неё срывали платье и нижнее белье, когда их липкие руки под видом раздевания ощупывали её груди, живот и лоно. Она знала, что сопротивление ничего не даст, а только разозлит охранников, которые станут ещё более безжалостны и ещё более жестоки. Она только зашипела, когда пальцы одного из мужчин нырнули ей глубоко между ног.
– Корову тебе лапать, а не даму, – прорычала она.
Когда она уже стояла голая, ей бросили под ноги ярко-жёлтое рваное платье.
– Надевай, – приказал стражник. – Живо.
– Пожалуйста, не делайте со мной этого. – Катерина обратила обезумевший взгляд на Зеедорфа. – Прошу вас, мастер, не делайте этого. Не при слугах, не при соседях...
– Надевай, – инквизитор холодным голосом повторил приказ охранника. – Пусть они увидят тебя такой, какая ты есть на самом деле. В жёлтом, как последнюю шлюху.
– Я не шлюха!
– А как же! – Стражник толстыми пальцами стиснул её грудь, но теперь инквизиторы не сделали ни одного жеста, чтобы его остановить.
– То, что ты была шлюхой для людей, ничего для нас не значит, – сказал Зеедорф. – Но ты заплатишь за то, что стала шлюхой сатаны. То, что ты осквернила божественный сосуд, которым является твоё тело, не наше дело. Ты заплатишь за то, что осквернила свою душу.
Катерина расплакалась и опустилась на колени на полу.
– Только не жёлтое платье, прошу. – Она склонила голову. Инквизитор взял под руку своего товарища. – Оденьте её, – приказал он охране. – Когда мы вернёмся через несколько молитв, она должна быть готова к выходу.
Катерина, услышав треск закрываемых дверей, сжала зубы на нижней губе так сильно, чтобы в течении этих нескольких молитв думать только и исключительно о боли, исходящей из разорванной губы. А потом легла на пол и раздвинула ноги, не желая, чтобы её били.
Герсард, стоя на углу улицы, видел, как под командованием инквизиторов стражники выводят Катерину, связанную и с кляпом во рту. Должно быть, с неё перед этим сорвали одежду, ибо теперь она была одета лишь в порванное жёлтое платье, словно наихудшая блудница.
– Я опоздал, – прошептал он про себя омертвевшими губами. – Боже мой, я опоздал.
Он знал, что уже не в состоянии ничего сделать. Его любовница и преследовательница сейчас просто исчезала из мира. В руках мучителей она скоро превратится в обрывки мяса, обезумевшие от боли и ужаса.
– Она меня выдаст, – на этот раз, пожалуй, он даже не прошептал, а лишь хотел прошептать.
Он задрожал всем телом, словно из июльского зноя попал прямо в бездны ледяного ада. Если следователи вытянут из Катерины всё, что она знает, то Герсард будет казнён! Блуд с прекрасной ведьмой ещё был бы ему прощён, отнеся это на счёт слабой человеческой природы и объяснив это тем, что его обманула женщина, которая самой природой была создана грешной соблазнительницей. И если им удалось ввести во искушение даже Праотца Адама, то как мог устоять Герсард? Но других делишек не простят. За волшебство и отравительство его отправят на костёр. Может, разве что, в виде особой милости, только запрут его в монашеской келье, чтобы на хлебе и воде он прожил до конца своих дней, в вечном мраке и вечном смраде собственного дерьма. И в этот момент он понял, что даже если Катерина не расскажет о преступлениях, которые они вместе совершили, то его всё равно ожидает печальная судьба. Ибо ведьма наложила на него проклятие. Проклятие, которое она теперь будет не в состоянии обратить вспять. И когда Герсард понял, что до конца жизни не познает теперь женских прелестей, будет мучиться подагрой, сыпью и геморроем, он опустился на колени, заломил руки, и из глаз его хлынули слёзы.
– Глядите! – Крикнул кто-то. – Каноник плачет.
Герсард понял, что его поведение пробудило любопытство толпы, но у него не было сил встать с колен. Не мог он и удержаться от слёз, которые ручьём текли по его гладко выбритым щекам.