Руководитель кобленецкого отделения Инквизиториума был, мягко говоря, не особо в восторге, что должен был посетить покои епископского посланника. Как видно, однако, он не хотел проявить невежливость, и, кроме того, что здесь много говорить, Ловефелл в какой-то степени был его руководителем, или, точнее говоря, у него было право распоряжаться им образом, присущим руководителю.
– Тебе нужна моя помощь, Арнольд? – Спросил он, не изображая уже сердечный тон. Ловефелл заранее тщательно разложил на столе документы, и теперь указал на них пальцем. Ему даже не пришлось особенно долго объяснять, каким путём шли его мысли.
– И кто бы мог подумать, что нас выдаст совершенство писца? – Вздохнул Шонгауэр, а потом рассмеялся.
Ловефелла поразило, что Шонгауэра, видимо, не обеспокоило раскрытие мистификации.
– Не только совершенство писца, но и сравнение запрошенных дел с показаниями горничной. Женщина, которая читала книги, посвящённые столь герметическим вопросам, не приказывала бы служанке похищать детей или воровать кости на кладбище.
– Оплошность, – безмятежно согласился Шонгауэр. – Ты удивлён? – Спросил он чуть позже, словно угадывая мысли гостя. – Ты удивлён, что я не сру в штаны от страха, что епископский пёсик разгадал нашу игру?
«И тем не менее, ты боишься», – подумал Ловефелл. – «Иначе ты не старался бы замаскировать этот страх хамским поведением».
– Думаю, что ты всё мне объяснишь, – ответил он мягко.
– А я думаю, что не буду тебе ничего объяснять, – бросил пренебрежительным тоном Шонгауэр. – И ты можешь именно с таким ответом вернуться к своему епископу.
– Я должен вернуться к епископу и доложить ему, что вы сфальсифицировали расследование, суд и казнь? – Ловефелл не любил ситуаций, когда он переставал понимать, что происходит.
– Именно так, – ответил Шонгауэр. – А потом добавь, чтобы он не совал нос не в своё дело.
И тогда Ловефелл всё понял. Понял, почему начальник кобленецкого отделения Инквизиториума так уверен в себе. По-видимому, приказ ему отдал кто-то, кто не должен был считаться с властью епископа. А этот кто-то мог быть только членом Внутреннего Круга, а значит, коллегой Ловефелла. Инквизитора не удивило, что он ничего не знал об этом деле. В Амшиласе каждый имел свои задачи, и излишне интересоваться заданиями других служителей было хуже, чем неосторожно.
– Понимаю, – сказал он. – Жаль только, что ты раньше не уведомил меня о сути вопроса. Сэкономил бы время и мне, и себе.
– Каждый делает то, что ему было приказано делать, – раздражённо ответил Шонгауэр. – А теперь, если позволишь, я вернусь к обязанностям, оставив тебя размышлять над тем, что ты скажешь нашему епископу.
Он кивнул Ловефеллу на прощание и исчез за дверью. Инквизитор сидел за столом, оперев подбородок на кулаки. Значит, вместо Прекрасной Катерины на костре сожгли другую женщину, осторожно перевезя её через город в капюшоне. Может быть, она тоже была ведьмой, может, детоубийцей или обычной воровкой, а может, просто пьяной шлюхой, которую подобрали на улице и бессознательную, не понимающую, в чём дело, отвезли прямо на костёр. Тем временем Прекрасную Катерину забрали в Амшилас, чтобы там не только оценить её способности и заставить поделиться своими знаниями, но, быть может, одарить её благодатью познания и принятия Истины. Так ли это было на самом деле? Находилась ли сейчас Катерина в монастыре, или, может, даже была признана достойной помогать в распространении в мире славы Христовой? Что она вспоминала из прошлой жизни, когда она была запутавшейся, ослеплённой и служила силам тьмы? Помнила ли она, что у неё есть сын, и если да, имел ли он для неё какое-либо значение? Ловефелл понимал, что не найдёт ответов на эти вопросы, и поиск этих ответов может оказаться как неразумным, так и небезопасным. Он, однако, также хорошо знал, что пока он в Кобленце, он не прекратит искать сведения у людей, которые могли рассказать ему что-то ещё о матери Мордимера. Прежде всего, он намеревался выяснить, что обо всём этом знает Соломон Гриен, названный Брандтом гниющим при жизни покойником. Мог ли старый мошенник, вор и убийца, некоронованный правитель кобленецких бандитов, помнить это дело? А если да, то что он о нём помнил?