– Ты хотел её унизить, не правда ли?
Зеедорф вздохнул.
–Она ужасно грешила, Арнольд. Она причиняла людям страдания, наводя проклятия на их подобия, в её мастерской был такой арсенал ядов, что она могла перетравить половину города. А книги? В жизни не видел подобных...
– И поэтому тебя обуял гнев?
– Гнев? Да, может, это был гнев... – печально ответил Зеедорф.
Безусловно, это был не гнев, подумал Ловефелл, но я здесь не затем, чтобы судить или учить самопознанию. Важно, чтобы ты понял, в чём заключается дело, важно, чтобы ты понял суть нашего призвания, которые суть не что иное, как призвание любви. Ибо мы созданы именно для распространения любви, хотя многие не в состоянии этого понять.
– Что ты с ней сделал?
– Я оставил её...
Ловефелл не понял, но ждал, поскольку, видимо, хозяин ещё не закончил предложения.
– Я оставил её с этими кабанами. Надолго. Я подумал, что остановлю их, когда услышу крик. Но она не кричала. Потом, когда она спускалась по лестнице, я видел, что каждый шаг причиняет ей боль. Но она шла с таким гордым лицом. Будто... Будто...
– Будто её это не касалось?
Зеедорф покивал головой.
– Будто её это не касалось, – повторил он. – Она прошла мимо и даже не взглянула. У неё были взъерошенные волосы, синяки на лице и это позорное жёлтое платье, всё в лохмотьях. И знаешь что, Арнольд? Знаешь, как она выглядела?
– Как знатная дама, – тихо ответил Ловефелл.
– Именно так. Как знатная дама.
– И что было дальше?
Зеедорф довольно долго молчал, но Ловефелл решил не прерывать этого молчания. Он знал, что рано или поздно всё узнает.
– Я препроводил её к нам, но вернулся на следующий день. Утром. Я принёс ей расчёску. У неё были такие красивые волосы... Я подал её ей через решётку, а она даже не двинулась. Она смотрела на меня, как будто я не существовал. Даже не как на говно, Арнольд. Просто как будто меня не существовало. – Он вздохнул, и Ловефелл был уверен, что у него перед глазами стоит образ этой прекрасной униженной женщины, которая смотрела на него, как королева на пастуха.
– Поэтому ты попросил у неё прощения...
– Поэтому я попросил у неё прощения, – подтвердил Зеедорф.
– Она простила тебя? Как ты думаешь?
– Моё сожаление было искренним, так что, может, и простила. Я молюсь за неё, брат Ловефелл. Как и за себя, чтобы больше мой разум не поддался подобному затмению.
– Она что-нибудь сказала?
– Ничего, а скорее... – Он задумался. – Что-то вроде этого... «Может быть, придёт время, когда вы сожжёте долг», так она сказала. Бог мне свидетель, я не знаю, что это могло значить.
– Ты видел её после этого?
– Нет. Меня отстранили от следствия, так же, как и всех наших из Кобленца. Катерину допрашивали инквизиторы из Хеза, потом я видел только, как её сжигали.
– Она всё ещё была красива?
– Через город её везли в капюшоне, – сказал Зеедорф, подумав, и таким голосом, будто сам удивлялся собственным словам. – Да, вспомнил! Шонгауэр сказал, что у ведьмы дурной глаз.
– Можно было её ослепить...
– Да, наверное, ты прав, именно так и нужно было сделать. Тем не менее, на ней был капюшон. Капюшон, – повторил он.
– Спасибо, Рупрехт. Можешь мне рассказать, что произошло с расчёской? – Он увидел, что лицо Зеедорфа покрылось румянцем. – Можешь мне её дать? – Ловефеллу не пришлось ждать ответа, чтобы задать второй вопрос.
– Конечно, Арнольд. – Зеедорф повернулся и отошёл в сторону стоящих у стены сундуков. Из одного из них достал деревянную коробочку. – Прошу, – сказал он.
Инквизитор открыл крышку и увидел лежащую в ней расчёску. Простую вещицу из дерева и конского волоса. По-видимому, Зеедорф подумал о том, чтобы вручить Катерине такой подарок, который охранники сочтут бесполезным и не захотят украсть. Между ворсом расчёски Ловефелл увидел длинный чёрный волос. По всей вероятности, он принадлежал Прекрасной Катерине.
– Спасибо, Рупрехт, – повторил он, закрывая крышку. – И ещё одно, если позволишь. – Ловефелл вспомнил, о чём рассказала ему Ирмина. – Вы никогда не занимались делом одной старухи? Ведьмы, которая жила под стенами, недалеко от церкви Святого Макрона?
Зеедорф молчал очень долго. Но не потому, что он вспоминал события прошлых лет. Он, видимо, размышлял, что ответить. Наконец он поднял голову.
– Шонгауэр запретил кому-либо заниматься этим делом.
– Тебе это не показалось... странным?
– Сначала да. Потом нет, потому что я понял, что приказы исходили... – он замолчал на секунду, – не от него.
– Понимаю, – ответил Ловефелл, ибо и в самом деле всё понял. – А эта ведьма ещё жива?