– Слушаю вас внимательно.
Ловефеллу что-то не понравилось в этом человеке. Толстяк выглядел наполовину смешно, наполовину жалко, но инквизитор был слишком большим знатоком человеческих душ, чтобы дать одурачить себя этим образом. И увидел в толстяке того, кем он был на самом деле: опасного, безжалостного человека, которому не стоит становиться на пути. Мужчина засмеялся.
– У вас острый глаз, господин Ловефелл, – сказал он с одобрением. – Это хорошо о вас говорит, хорошо. Позвольте мне представиться. Я Мариус ван Бохенвальд, и я решил, что пришло время, чтобы я встретился с вами, ибо оба мы несём в сердцах жар истинной веры.
«Я попал в беду», – уныло подумал Ловефелл, но лишь вежливо склонил голову.
– Не беспокойтесь, дорогой мастер, в связи с моим присутствием, ибо я пришёл как друг, а может, и для того, чтобы разъяснить вам некоторые вопросы, которые от вас до сих пор скрывали.
– Упаси Боже, чтобы я принуждал вас к каким-либо откровениям, – ответил инквизитор, понимая одновременно с произнесёнными словами, что перед ним стоит человек, которого никоим образом нельзя было бы принудить к чему бы то ни было.
Мариус ван Бохенвальд искренне улыбнулся.
– Мне известен ваш интерес к одной женщине, и я пришёл объяснить вам, что это дело не стоит ни вашего времени, ни вашего внимания.
– С полным смирением принимаю этот совет, – ответил Ловефелл. – И не промедлю ему последовать.
– Меня это очень радует. – Ван Бохенвальд, очевидно, хотел кивнуть, но подбородок помешал ему это сделать. – Так же, как меня радует ваш интерес к одному мальчику, за начинаниями которого мы наблюдаем с далеко простирающейся доброжелательностью.
«Сейчас будет какое-нибудь «но»», – подумал Ловефелл.
– Однако, несмотря на всю, как я уже упоминал, нашу доброжелательность, мы не думаем, чтобы в его случае следовало предпринимать действия слишком поспешные, направленные на то, чтобы, как бы это сказать, в любой форме выделять его в будущем, ближайшем или дальнейшем. Оставим это дело его естественному течению. Не будем также нагружать других людей весом ни для чего не нужных им знаний о семье парня и его прошлом.
– Всё будет сделано в соответствии с вашими пожеланиями, господин ван Бохенвальд, – ответил Ловефелл. – Впрочем, я уже позволил себе принять соответствующие меры, – добавил он, думая о разговоре с Куттелем.
– Я рад, что ты так хорошо меня понимаешь, Арнольд, – сердечно сказал ван Бохенвальд.
– К вашим услугам.
Должен ли он рассказать толстяку о встрече с колдуньей, и – прежде всего! – о Шахор Сефер? Может быть. Но он не мог заставить себя это сделать. Сначала надо было всё обдумать, привыкнуть к видениям из прошлого, которые всё сильнее атаковали его разум. Впрочем, пока никто не мог его ни в чём упрекнуть. Только когда он доберётся до Амшиласа, это станет серьёзной проблемой, и ему придётся принимать решение, рассказать ли начальству о тайне Чёрной Книги. Ибо если они уже знают о связанной с ней тайной... Если они знают о старой ведьме, Катерине, Мордимере и Нарсесе... И если они знают, что Ловефелл знает... И если Ловефелл не подаст отчёт... «О да», – мысленно вздохнул инквизитор. – «Тогда, по всей вероятности, они превратят мою жизнь в ад».
– Инквизиториум напоминает башню, Арнольд. Ты стоишь на одном из верхних этажей этой крепости, и, озирая мир, ты видишь гораздо дальше, чем обычные люди или даже подавляющее большинство инквизиторов. Но ты хорошо знаешь, что над тобой есть ещё этажи, на которые, вероятно, ты когда-нибудь будешь приглашён.
Ловефелл молча кивнул. В жесте не то благодарности, не то согласия с таким поворот дел.
– Может быть, и над тобой есть этаж, о существовании которого ты даже не подозреваешь, – сказал он спокойно, потому что, вопреки здравому смыслу, решил уязвить ван Бохенвальда.
Толстяк только рассмеялся. Он смеялся так искренне, что аж задрожали его жирные щёки, затряслись многочисленные подбородки, заколыхалось огромное брюхо.
– Арнольд, дорогой Арнольд! – выдавил он. – Я свято верю, что надо мной не один этаж, а целая новая башня.
Он весело махнул рукой.
– Этаж, говорит. Вот это здорово!
Он повернулся и кивнул Ловефеллу на прощание.
– Прощай, весельчак, – сказал он сердечным тоном.
– С Богом, мистер ван Бохенвальд, – ответил инквизитор, и на этот раз ему уже было не до шуток.
Толстяк отошёл утиным шагом, и его большой зад дрожал, как фургон, полный сена.