Ловефелл немного отстранился, чтобы не дать возможности что-нибудь украсть крутящемуся в толпе карманнику, и именно в этот момент увидел фигуру, которую рано или поздно ожидал увидеть. Мариус ван Бохенвальд выглядел словно гора невыпеченного теста, на которую напялили бархатные тряпки и перевязали парчовым поясом. Когда он шёл, каждый кусочек его тела, казалось, дрожал и трясся так, что могло показаться, что он скоро развалится на куски. Его глаза, как обычно, наводили на мысль о яйцах, очищенных от скорлупы, а торчащие из широких рукавов руки заканчивались пальцами, каждый из которых напоминал белую бесформенную колбасу. Ловефелл давно научился тому, что человека никогда нельзя судить по внешности. Он уже видел подлецов с лицами херувимов, добряков, выглядящих злобными разбойниками, или богачей, одетых как бедняки из худших городских переулков. Он знал женщин, чьи сладкие речи скрывали измену, и мужчин с суровыми лицами, которые гадили в штаны, при виде врага на поле боя. Но при виде ван Бохенвальда он всякий раз не мог удержаться от смешанного с жалостью веселья. Это была лишь первая реакция, сильнее, чем голос разума, говорящий, что перед ним один из самых опасных людей, с которыми он имел возможность познакомиться, будучи Арнольдом Ловефеллом – инквизитором Внутреннего Круга.
– Дорогой Арнольд! – Весело воскликнул ван Бохенвальд. – Что за прелестный сюрприз! Как говорят: гора с горой...
– Несомненно, – вежливо ответил Ловефелл. – Рад тебя видеть, Мариус.
– Да... – Ван Бохенвальд обнял инквизитора за талию и двинулся вперёд, как большой буксир, тянущий за собой шлюпку. – Пошутили, посмеялись, пора перейти к делу, Арнольд.
– Я весь внимание, – сказал Ловефелл, перехватывая удивлённый взгляд проходящего мимо молодого человека.
«Ну да», – подумал инквизитор, – «я выгляжу сейчас как престарелый содомит в объятиях богатого любовника. Ему осталось только похлопать меня по заднице».
Он чувствовал интенсивный запах пота, исходящий от спутника (напоминающий тот особый вид запаха, который издаёт сыр, долго лежавший в тёплом помещении), смешанный с не менее сильным запахом восточных благовоний.
– Ты ведь знаешь, Арнольд, что в Амшиласе мы почти больше всего любим послушание? – Спросил ван Бохенвальд таким тоном, будто говорил, что больше всего любит рульку с капустой.
– Конечно, Мариус. – Ловефелл не был дураком, поэтому обратил внимание на слово «почти». Это давало ему некоторую надежду на будущее.
– Выше послушания мы, однако, ставим жар истинной веры, горящей в наших сердцах, который в твоём случае проявляется в виде жажды знаний, – добавил толстяк уже серьёзно.
Осуждённый завыл особенно громко, и ван Бохенвальд повернулся в сторону улицы.
– Бьюсь об заклад, что он кричит больше от страха перед ожидающим его дьявольским колом, чем от реальной боли, – заключил он.
«Значит, содомиту не повезло», – подумал Ловефелл. Дьявольским колом или адским хреном (как придумали шутники) называли раскалённый прут, применение которого должно было сжечь грех вместе с грешником. И такой, как видно, конец ожидал едущего на телеге осуждённого.
– Я думаю, что ты, Арнольд, предпочитаешь, скорее, общество девок, – заговорил ван Бохенвальд.
– Честно говоря, я забыл об огне, разжигающем плотские страсти, – ответил Ловефелл. – Хотя когда-то: да. Когда-то я предпочитал общество дам.
– Когда-то, когда-то, когда-то... – Толстяк замахал руками. – А я когда-то, представь себе, был стройным, словно тростинка.
Этого Ловефелл себе представить не мог, но кто знает, может быть, Мариус действительно когда-то больше напоминал человека, чем бесформенную груду жира.