И старый пекарь ответил твердо, в полный голос, как когда-то:
— Да, сын мой, это так.
Мучительно долго лежал старый Хлум, и нужда пришла в его дом. Страховая касса уже не выплачивала больничное пособие, семья питалась картошкой и хлебом, который брали в долг.
Пес Милорд не отходил от больного. Нередко Хлум, оставаясь один, разговаривал с ним; облезший и поседевший пес понимающими глазами глядел на ласкового хозяина.
— Будь у некоторых людей такая душа, как у тебя, Милорд, на свете жилось бы легче, — говаривал пекарь. — Ты умеешь любить и быть верным тому, кто тебя не обижает. Ты не обманываешь, не притворяешься, как мы, люди, не лицемеришь и не мстишь. Ты прямодушен: если тебе человек не нравится, ты с ним не дружишь, а ворчишь и лаешь на него, а мы таким людям дружески улыбаемся.
На кухне Хлумовых однажды появилась высокая, костлявая женщина в черном платочке, такая печальная, словно собралась на похороны. Она стояла, чуть улыбаясь одними глазами. Где и когда Мария видела ее?
— Не узнали меня, хозяйка?
— Не узнала. А вот когда вы заговорили, сдается мне, что вы Барушка. Верно?
— Барбора Тырпеклова, — кивнула женщина, и ее большие карие глаза просияли.
Они обнялись и расцеловались, как родные.
Бывшая служанка принесла гостинцы — творог, яйца, кусок ветчины. Вынимая их из корзинки, она рассказывала о своей жизни с тех пор, как ушла от Хлумовых. Жизнь ее не изобиловала событиями, и рассказ Баруши был короток.
В Праге она родила мальчика, сдала его в приют. Солдат Пеничка писал ей из Боснии, что очень рад сыну. Потом он что-то провинился: то ли нагрубил фельдфебелю, то ли не отдал чести офицеру, — и ему в наказание продлили службу на год. Он так упал духом, что с тоски застрелился. Его товарищи написали об этом Барушке.
Потом она уже ни за кого не хотела выйти замуж, сдержала слово, которое дала Пеничке, когда он уезжал в Боснию, — быть ему верной всю жизнь.
Барушка пристально смотрит в окно, на невзрачный голый дворик, словно видит там что-то очень интересное, поправляет на голове вдовий платок, подтягивает узел.
— Такой он был хороший человек, — жалобно говорит она. — Такой хороший! Не судил нам бог пожениться и жить вместе. Но я счастлива, что он дал мне сына. Парень похож на отца, такой же красивый и душевный, только что зовется не по отцу, а как я — Тырпекл. Ян Тырпекл. Выучился на столяра, как и отец. Только, упаси боже, не послали бы и его в Боснию, когда возьмут в солдаты. Пропадет он там!
— Надейся! — отозвалась Мария. — Надо всегда надеяться на лучшее. А у кого ты служишь? Тяжело тебе, наверное, что ты так постарела, Барушка?
— Постарела? Нет, подурнела. А мне что, я не хочу никому нравиться. — Барушка вскинула голову. — Служу на скотном дворе в экономии у Шварценбергов, что подле Глубокой. Уже десять лет. Сколько раз собиралась к вам — и все никак не могла собраться. Кто служит в нашем поместье, у того нет времени на прогулки, у нас и по воскресеньям до обеда работают. Однако ж, как прослышала, что ваш хозяин при смерти...
— Ш-ш-ш! — сказала Мария и приложила палец к губам. — Он очень плох, но выздоровеет. Он еще встанет и возьмется за работу!
— Вот и хорошо! — прошептала Барушка. — Я так и думала, что люди врут. Слава богу!
Худая, изможденная, постаревшая Барушка расспросила еще о Петре и, услышав, что он скоро получит образование и поступит на хорошее место, улыбнулась.
— Ну, вот у меня и отлегло от сердца, — сказала она, прощаясь. — Верю, что ваш хозяин встанет. Жалко было бы такого хорошего человека.
Мария приветливо улыбалась, но, едва за Барушкой закрылась дверь, дала волю слезам. Горько и тихо плакала она. Перед глазами ее все стояла Барушка в черном вдовьем платке.
Глава двенадцатая
Вскоре после отъезда Марты к Луизе Франци Берку перевели в Ческе Будейовице, а Луиза, разумеется, с разрешения начальства, — этого добился, хоть и без особого энтузиазма, ее муж, — взяла мать и Елену к себе. Мебель они убрали на просторный чердак сторожки, а кое-что поставили в парадной комнате. Марта выйдет замуж, Елена выйдет замуж, зачем же мамаше оставаться одной в городе?
Жених Марты Станислав Лихновский предложил, чтобы после их свадьбы мамаша некоторое время пожила у новобрачных, так что Марте не придется скучать по ней.
Луиза Коваржикова взяла судьбу сестер и матери в свои крепкие работящие руки.
Еще до бала в Жирнице все было сговорено. Марта слегка всплакнула, но в общем была бодра, весела и шутлива, — словом, такая, какой ее знали прежде. Мать, Луиза и Елена только и толковали, что о приданом, а Марта проявляла к нему не больше интереса, чем к барашку во дворе или к собаке, с которой она бродила по лесным тропинкам. Она охотно играла с детьми Луизы.