К вечеру Эмануэль пришел в харчевню Трезала, попросил еды и ночлега. Но тот, едва взглянув на его новенький документ, обернутый в газетную бумагу, выгнал пришельца на улицу.
— То-то, наверное, обрадуются Хлумовы, давненько он у них не бывал! — пробурчал себе под нос Трезал и обратился к жене: — Покойный пекарь рассказывал мне о нем. Ну и вид у него! Ему и милостыни-то никто не подаст. Ему, чтобы прокормиться, надо украсть или пристукнуть кого, да угодить в тюрьму.
У открытого окна харчевни стоял длинноволосый молодой человек и играл на скрипке. Это был Эвжен Трезал.
Енеба оперся о придорожный столб, ноги под ним подкашивались. В кармане он нащупал корку хлеба и моток конопляной веревки, вынул то и другое, корку сунул в рот, а веревку стал разматывать.
В этот момент до его слуха донесся звук скрипки.
Что это за песенка, где он ее слышал?
Когда-то в молодости, в далекой молодости...
Песенка была веселая, словно смеялся кто-то, но Енебе хотелось плакать. Ему вдруг привиделась цветущая лужайка, по ней идет девушка и заламывает руки... Из глаз ее, вместо слез, капает кровь... Анна, Аничка!
Нет, нет, это лишь призрак!
Эмануэль поспешно смотал веревку и быстро зашагал прочь, ноги снова повиновались ему, он почти бежал.
Скрыться бы от самого себя!
Он свернул с тракта на проселочную дорогу, что шла задами вдоль раньковских садиков. Быстро смеркалось, на темном небе появились мириады звезд.
Эмануэль отыскал заросший травой овражек близ какого-то строеньица с башенкой, прилег там и смотрел на звезды. Сердце у него учащенно билось. Лучше бы оно выскочило и разбилось о камень!
Он вынул веревку и повертел ее в руках. Услышать бы еще разок эту скрипку и напиться до бесчувствия!..
Они спал и не спал, ему снилось, что Анна лежит рядом с ним и он почти касается ее лица, бледного в свете мерцающих звезд. Видение это или действительность? Вся его жизнь — мираж!
Дважды за ночь рядом проезжал товарный поезд с таким грохотом, словно обрушивалась лавина. Эман вскакивал, но, как только утихал грохот, снова ложился и засыпал.
В третий раз его разбудил смех. Он открыл глаза, над ним стояли двое подростков. Эмануэль быстро сел.
— Вам чего? — сердито спросил он.
— Ничего. Смотрим, как вы спите тут, на жесткой постельке, и сами похожи на кучу тряпья! — сказал один, а другой сдвинул шапку набок и, разглядывая Эмануэля, добавил:
— А вы не сбежали прямехонько с того света?
— Сдается мне, что да, — сказал оборванец. — Ладно, не беспокойтесь, скоро я туда вернусь.
— А нам на это начхать.
Подростки — это были братья Рейголовы — возвращались с ярмарки в Себегледи. Они уже несколько дней не были в родном городе, по которому, впрочем, совсем не скучали. Но что поделаешь, из любого другого места их могли выгнать, а из Ранькова нет.
— Ищете счастья? — осведомился Франтишек Рейгола, присаживаясь рядом. Иозеф уселся с другой стороны.
— А вообще, кто вы такой, сударь? Мы вас тут никогда не встречали.
— Кто я такой? Никто.
— Никто? — удивился Франтишек.
— Стало быть, мы вас не видели и не слышали, а? — вставил его братец.
— Я человек, который хуже пса, — сказал Енеба, посмотрел на обоих близнецов и усмехнулся. — Хуже паршивого пса. Вроде вас.
— Этого нам еще никто не говорил, пан Никто, — сказал Франтишек, сплюнул в высокую траву и засвистел.
— Он прав, — бросил Иозеф и, обняв руками колени, уставился на небосклон, где быстро занимался розовато-лиловый рассвет.
— Угостил бы я вас сигаретой, папаша, — сказал, закуривая, Иозеф. — Да доктора не велят курить на голодный желудок. Повредит вашему здоровьицу.
— Будешь трепаться, получишь по зубам, сосунок, — сердито отозвался незнакомец.
— Я не шучу, папаша, я всерьез. Прежде надо перекусить. — И он протянул Эмануэлю колбасу на промасленной бумаге.
Лицо бродяги прояснилось, он быстро схватил еду.
— Не такие уж мы подонки, как вы изволите думать, пан Никто!
На прощанье они подали Енебе руку и низко поклонились, сняв шапки.
— Передавайте привет всем встречным, — сказал один.
— Смотрите не промокните, когда пойдет дождь! — добавил другой.
Жуя колбасу, Эмануэль откликнулся какой-то непристойностью. Близнецы ушли, Иозеф насвистывал, как дрозд, песенку:
Взошло солнце, леса и поля заблестели в его лучах, но город все еще тонул в тумане.
Эмануэль уселся на насыпи и глядел на старую, кривую и изломанную озорниками яблоню, что росла около часовни.
Одинокий человек склонен разговаривать сам с собой, в нем словно живут двое, один спрашивает, другой отвечает.