Трезал усмехнулся.
— Таких у меня могло быть сколько угодно, только захотеть.
— Не болтай зря, кривой, — прикрикнул Петр. С лица Эвжена исчезла усмешка.
— Я не болтаю, уж если хочешь знать, — сказал он, помолчав. — Однажды я целую неделю ездил с бродячими актерами, играл у них на представлениях. Они хотели сосватать мне свою дочку, но я ушел, даже не попрощался... А знаешь, Петр, я тебе скажу, где зимой можно получить работу. В Мосте. Ты — образованный и быстро нашел бы там хорошее место.
Ярослав взволнованно поглядел на Петра, но тот спокойно молчал и продолжал курить.
— Люди там совсем не такие, как здесь, — продолжал Эвжен. — Я там бывал, играл им. Звали меня остаться насовсем, но мне не по душе сидеть на одном месте, хочется побывать в городах, где я еще не был.
— Там, на севере, много анархистов, — благоговейно сказал Ярослав.
Взметнулся ветер, закружил сухой лист перед сторожкой. В темноте, гудя, проехал поезд, мелькнув освещенными окнами.
— Анархисты? Я думал, они бог весть какие страшные. А оказывается, их бояться нечего, такие же люди, как мы.
— Я бы хоть сейчас пошел с ними, — сказал Ярослав. Его глаза сверкали в полумраке сторожки, волоы были взъерошены. — Слушай, Петр, я бы тоже поехал туда вместе с вами. — Он раскашлялся, и приступ сухого кашля у него долго не проходил.
Петр не говорил ни слова и пошевелился только, кода Вондрушка перевел дух.
— Ну и кашель у тебя! Сходил бы ты к доктору.
— Черта с два мне это поможет! Я уже давно кашляю кровью. — Помолчав, Ярослав прошептал: — Весь мир ненавижу, хочется мстить!
— Мстить? — засмеялся Трезал. — А за что? И кому? — Он перестал смеяться. — У бедняка всегда полно болезней и обид, и всех он ненавидит, особенно когда голоден.
Петр вышел из сторожки. Трезал, чью игру на скрипке он так любил, а болтовню пропускал мимо ушей, подал ему мысль, которая сейчас, по дороге домой, овладевала им все сильнее. Поехать туда — в Мост, в Духцов, в Лом, работать в шахте... Агитировать за всеобщую забастовку, вот в чем можно найти смысл жизни! Но хватит ли у него смелости? На что у него вообще хватит смелости?
Петр был зол на себя.
Уже шагая по улице, он заметил силуэт Еждичка, который крался по тротуару вдоль освещенных окон и заглядывал под занавески.
Все ханжество, лицемерие и ничтожество обывателей городка, казалось, воплотилось в фигуре этого неопрятного лавочника, который, как жук на навоз, лез к каждой юбке, особенно после того, как овдовел.
Он остановил Петра:
— Социалисты хотят выставить вас своим кандидатом в магистрат. Я сам слышал, ей-богу! Когда-нибудь, я думаю, вы станете бургомистром нашего славного города. Я буду этому рад, ей-богу, не меньше, чем ваша мамаша!
Еждичек угодливо улыбался, но в глазах его было злорадство. Он протянул руку к шляпе, хотел, видно, раскланяться, но в этот момент получил удар и, тщетно стараясь удержать равновесие, растянулся на земле. Только через минуту он поднялся, чувствуя жгучую боль от оплеухи.
— Получили, уважаемый? Это вам от бургомистра, — раздался голос Петра.
Еждичек не ответил. Он схватил свалившуюся шляпу и убрался восвояси.
Эвжен уснул в сторожке, Ярославу не спалось.
Стояла тихая ночь, лишь изредка порывами налетал ветер, и слышно было, как жуют траву цыганские кони. Ярослава мучил кашель, им владели мрачные мысли. Надо отвлечься. Юноша встал, вышел и сел на скамеечку перед сторожкой.
Небо уже прояснилось, большие осенние звезды мерцали в вышине. Неподалеку от дороги у цыган горел костер. Ярослав глядел на него, и ему казалось, что этот алый, то вспыхивающий, то угасающий огонь пылает не на земле, а где-то в пространстве, между землей и небом, а около него стройная девушка изгибается в волшебном танце... Как Марта, совсем как Марта! Ах, какие у нее волосы, глаза, губы!
Был бы тут Петр, мы вместе подошли бы к костру, потолковали бы с цыганами. А один я робок, как пугливый зверек. Так, верно, и умру, не познав огня любви, не сорвав прекрасного цветка. Ах, как ноет сердце, как болит оно, даже сильнее, чем грудь. Так хочется жить, так манит красота!
Меланхолия овладела Ярославом. Он не отрывал взгляда от огня, а когда костер потух, уставился на звезды. Тракт, казалось, начинался где-то там, в звездном небе, и оттуда низвергался на Ярослава, на ветхую стожку, пропахшую прелой соломой. Ярослав в стареньком пальтишке сидел, глядя на вечные звезды, и чувствовал себя ничтожной букашкой, умирающей где-то щели.
Совершить бы что-нибудь героическое! Зацепиться как птичка коготком, и удержаться на краю бездны забвения, куда падает все, кроме звезд и мироздания, где исчезает каждый день, каждый час! Ах, как хочется совершить подвиг! Такой, как Софья Перовская. Террором развязать революцию, вызвать грандиозную стачку, смести с трона тиранов и их приспешников, как вихрь сметает мусор и сухой лист!