Ярослав стал напевать анархистский гимн:
— Что это ты поешь? — удивленно спросил отец. Он обходил участок и приблизился совсем незаметно. — А что, кабы услышал полицейский? — рассердился он.
Он молча поглядел сыну в глаза и, уходя, поцеловал его, как не целовал давно, — в лоб, торопливо, во внезапном приливе нежности. Поцеловал и исчез в темной аллее, усталый, озабоченный, согнутый не столько возрастом, сколько великой усталостью от неудавшейся, беззрадостной жизни.
Ярослав проводил его взглядом, и грусть овладела юношей с новой силой.
«Ах, как хочется совершить подвиг на благо человечества! Как хочется обнять весь мир! Но мои объятья так ничтожны, я не могу обнять даже мать и зажечь в ее душе огонек радости», — с тоской думал Ярослав и заснул; кошмары и кашель нарушали его сон. У Ярослава перехватывало дыхание, и он несколько раз выходил подышать свежим воздухом. Утром, когда он покидал сторожку, вместе с выспавшимся и веселым Эвженом, у него болела голова и все тело было словно избитое.
Отупевший и безразличный, отсидел он уроки в классе.
«Уеду с Петром на север, в шахты, будем вместе работать, вступим в анархистскую федерацию, потрудимся на благо рабочих и всех бедняков. Устроим покушение или совершим какой-нибудь подвиг на страх тиранам. Затопим шахты, остановим все работы в городах, поднимем восстание угнетенных и эксплуатируемых, — всех нас, всех нас! А потом — хоть смерть».
Стояла безветренная, теплая погода, но Ярослава трясло как в лихорадке. В день, когда обирали последние деревья, он слег.
Эвжен уехал в турне. На нем были изрядно поношенные лаковые ботинки и потертый котелок, который дал ему отец. «Смело вперед, на схватку с жизнью!» — думал он. С ним было его оружие — скрипка в коричневом футляре, звуки которой веселят сердца людей.
Ярослав лежал уже неделю. Родители с раннего утра везли на базар фрукты, а он оставался один. Ярослав ненавидел это одиночество, его раздражал вид потолка и перины, под тяжестью которой он потел, раздражал запах сырости в затхлом углу, где стояла кровать. Он пытался заниматься, но буквы расплывались, и у него рябило в глазах. Юноша откладывал книгу и лежал, тупо уставясь в пустоту. Иногда, однако, он мог писать, и писал с трудом, с мукой, но — и с радостным удовлетворением.
Через неделю Ярославу полегчало, он встал и с книгами под мышкой побрел в гимназию. Сидя за партой и глядя на доску, он думал о том, что совершит нечто значительное, великое. Покушение, может быть? Нечто, что потрясет мир до основания! Подвиг! Какой же?
Он отплатит человечеству за все свои мучения, за свою ненависть и свою любовь!
— Вондрушка, я к вам обращаюсь!
Ярослав спохватился и встал.
— Вы невнимательны. Садитесь.
Преподаватель Цукрарж сделал пометку в маленькой черной тетрадке и вызвал другого ученика.
Вондрушка сел. Глядя в окно, на грязно-серое небо, он думал: «Совершу подвиг, удивлю весь мир!»
Его снова стал душить кашель, казалось, бедный юноша отдаст богу душу.
— Вондрушка, Вондрушка! — Учитель с озабоченным видом погрозил ему пальцем. — Чтобы вы не думали, что я обижаю вас, я вычеркну это замечание. Но вам надо сходить к доктору.
— Э-э, все равно! — ответил Ярослав, побагровев от кашля. Он сел, и лицо его было хмуро.
— Ну, если так, пусть отметочка останется! — резюмировал учитель.
За окном был пасмурный день, Вондрушка, с виду равнодушно, глядел в окно, рядом с которым была его парта, и думал:
«Еще увидите, как разнесу вас всех в пух и прах!»
Ему казалось, что вся мировая скорбь скопилась в его сердце, оно словно сжалось в кулак и грозит ненавистным недругам.
Медленным, нетвердым шагом шел Ярослав из школы. Мысль о подвиге точила его, как червь. Он свернул в улицу, где была мастерская Роудного, и вошел туда, даже не оглядываясь, не беспокоясь о том, заметил ли кто-нибудь, что он идет к человеку, общение с которым было запрещено гимназистам.
— Дайте мне почитать книгу по истории русской революции, товарищ Антонин.
— Наша партия еще не издала такой книги, — сказал портной, хмуря лоб. — Но, надеюсь, вскоре издаст. Она нужна нам как воздух. Русские! К сожалению, мы не такие, как они. Русская интеллигенция идет на заводы учить рабочих грамоте. Русский революционер выучится столярному делу, а потом чинит пол в царском Дворце и готовит взрыв... Нет у нас книги по истории русской революции. А если бы и была, сдается мне, толку от этого было б мало!