Клара Фассати, по обыкновению, сидела в кухне и наблюдала, как кухарка готовит обед.
— Ага, опять актеры! Хоть какое-то развлечение, а, Амалия?
— Что еще за развлечение? — Кухарка уставилась на Клару.
— Очень культурное, Амалия! У нас то и дело что-нибудь новенькое. За всем и не уследишь, — сказала Клара и, помолчав, спросила: — Сколько раз вы бывали в театре?
— Нагляделась я на эти театры! — вздохнула Амалия. — Когда я была молодая, тут играл такой красавчик! Мы все в него влюбились. Много воды с тех пор утекло.
Клара была полуодета и еще даже не умылась как следует. Куда спешить? Все равно нарядиться можно только к вечерней прогулке на бульваре, так зачем же сейчас мыться? Что за спех, мы не на пожаре.
— А скажите, Амалия, мечтали вы когда-нибудь стать актрисой? Играть княгинь, влюбленных, ездить по свету?
— Придумаете тоже! — чуть не перекрестилась кухарка.
— Ну да, странствовать по свету и вечно преображаться, быть другим человеком, не таким, каков ты есть! — Клара сложила руки на коленях и повторила шепотом: — Преображаться!
— А эти, что они за актеры? — продолжала Амалия, повторяя слышанные в городе разговоры. — Ничего путного не хотят делать, бьют баклуши. Хуже бродячих циркачей! Те, по крайней мере, ездят верхом и ходят на голове.
Вошел отец и, увидя дочь неодетой, раздраженно спросил, неужели она только сейчас встала. Клара ответила, что уже давно. Не сердится ли на нее папаша? Вот выйдет Клара замуж, уйдет из дому и будет жить иначе.
Отец, услышав это, смягчился и заговорил, как обычно.
— Звездочка моя, мой цветочек, свет моих очей, и не думай пока о замужестве! Если ты уйдешь из дому, я сразу состарюсь и умру. — Он чуть не прослезился. — Звездочка моя поднебесная!
— Что поделаешь, папочка, придет такой день. Я уже большая, расту, как деревцо в лесу. И перестаньте сердить меня разговорами о смерти. Вы здоровы, слава богу, тьфу, тьфу, чтобы не сглазить!
— Приехали актеры, — сказал отец. — Я купил два билета, можешь пойти с Рудольфом. Не хотел покупать, да Густав Розенгейм пристал, как с ножом к горлу, от него не отделаешься.
— С Рудольфом я не пойду, папаша, только с вами.
— Со мной, доченька? А что обо мне скажут гости? Старый Фассати совсем рехнулся!
— С утра только и разговоров, что об актерах, — ухмыльнулась Амалия.
— Что за предрассудки, папаша! Ну ладно, пойду с кем-нибудь, только не с братом!
Итак, на сей раз приехала труппа Царды-Кветенского.
— Чем безобразней фамилия, тем звучней псевдоним, — иронически говорили гимназисты.
В небольшой и бедной труппе Царды не было «примы». Кое-какие шансы были, пожалуй, только у Цилки Гойеровой. В нее-то и влюбился Густав, да как!
Но Цилка уклонялась от его больших медвежьих рук и вздрагивала, словно в испуге, хотя Густав касался ее очень нежно. Актриса отворачивалась от него, он не отставал, являя пример полной преданности: старался встретиться с ней взглядом, в антрактах торчал рядом за ветхими кулисами, подавал Цилке все, что нужно, — роль, пудру, пальто, бумажные цветы, стакан воды.
Казалось, на лице Густава, кроме большого носа, была лишь пара широко раскрытых глаз, которыми он пожирал ее.
После спектакля она уходила с мужчинами в ресторан. Густав страдал, видя ее в компании случайных поклонников.
В конце концов она сжалилась и уделила ему часок своего драгоценного времени.
Труппа не пробыла в Ранькове и половины намеченного срока, хотя в ее репертуаре были очень неплохие пьесы. Или, быть может, именно поэтому? Пятница — тяжелый день, в пятницу они уехали из Ранькова.
Шел мелкий дождь.
Густав ждал на окраине города и кинулся к бричке, где среди ящиков, как королева, восседала Цилка. Он улыбался ей и просил не забывать. Она тоже улыбнулась, но ничего не обещала.
Повозки проехали мимо живодерни, что стояла у тракта, под холмом. Лошади ускорили шаг, вскидывая головы и фыркая, их тревожил густой запах костей и жира, исходивший от этого строеньица. Повозки стали подыматься в гору. Казалось, лошади везут бог весть какой тяжелый груз.
Когда бричка достигла вершины холма, возница вскочил на козлы и подстегнул лошадей, Густав остался позади. С болью и тоской в душе он повернул обратно.
С холма над живодерней городишко был похож на старика, отдыхающего после тяжелого трудового дня. Старик жевал ломоть хлеба и вспоминал давние времена, когда перед ним были настежь открыты ворота в безбрежный мир.
Дома Густав уселся на диван, уже давно утративший пристойный вид, подпер голову руками и стал думать о том, как несправедлив к нему мир. На полу лежал громадный узел грязного белья, которое Густав собирал по домам и раз в неделю отвозил в Прагу, потому что там стирали и гладили лучше, чем в Ранькове.