Молодой человек пнул белье ногой, словно мстя ему за свой удел, за жалкое занятие, которым трудно было даже прокормиться. Пиная узел, Густав представил себе, что лупит в толстое брюхо нового бургомистра, торговца Закупского, недавно избранного не за ум, а за представительный вид, который ему придавала седая козлиная бородка.
Как ненавидел его Густав в эту минуту, хотя бургомистр никогда его и словом не обидел! Но сейчас он олицетворял для Густава всю городскую обывательщину, всю вздорность, лицемерие и злословие, изо дня в день окружавшие его подобно грязным лужам.
Он выл, стонал, валяясь на неприбранной постели, и думал о том, как уже далеко отсюда красавица Цилка Гойерова, лучшая актриса труппы Царды-Кветенского. Ради нее он сбрил пышные усы, старался быть похожим на актера и найти путь к ее сердцу. Вспоминались горячие мгновения, которые она подарила ему скорее по прихоти, чем из чувства... она отворачивалась, уклонялась от его поцелуев!
«Ах, если бы мне дали сыграть Гамлета! Я показал бы всему миру, какой я актер! — думал Густав. — Я играл бы Гамлета, а Цилка... Да, да, только артистические души близки по-настоящему и во всем понимают друг друга».
Но гастролеры не играли «Гамлета», и Густаву, с детства мечтавшему о сцене, оставалось прыгать на подмостках в амплуа статиста. Немногочисленная публика смеялась, глядя на него, школьники на галерке свистели, а Густав, озлившись, стал со сцены бранить зрителей за то, что они не уважают искусства. Директор труппы испугался, что их репутация пострадает, и поспешил увести несчастного статиста за кулисы. Ах, какая обида, какой срам, и зачем только он сорвался и навредил себе в глазах Цилки... Не сдержался, сорвался, проиграл...
А что он, собственно, потерял? Он и прежде не был счастлив. Человек не потерял самого главного, пока у него есть жизнь. Не надо отчаиваться из-за пустяков. Сегодня над ним смеялись, а завтра забудут об этом, а если и нет, не все ли равно?
Осенью на Балканах вспыхнула война, встревожившая всю Европу. Особенно она взволновала славянские народы Габсбургской империи. Еще бы, сербы, болгары, черногорцы и греки свергли турецкое феодальное владычество и освободили своих братьев по крови.
В Ранькове, как и всюду в Чехии, большинство жителей с сочувствием следило за продвижением освободительных войск, чехи собирали пожертвования на раненых, пели запрещенные сербские и болгарские боевые песни и демонстративно праздновали их победы.
Окружному начальнику Гейде приходилось нелегко.
В Австрии была проведена частичная мобилизация, властителям Австрии хотелось напасть на Сербию, они опасались, что она слишком усилится после успешной войны. Но судьба Турции была решена прежде, чем Вена успела подготовиться. Кроме того, Австрия боялась России, которая покровительствовала сербам и болгарам.
В январе был подписан мир, но демобилизация в Австрии шла черепашьим темпом. Маляр Грдличка честил власти на чем свет стоит. В армию был призван его сын, художник, который недавно вернулся из Мюнхена и даже не успел понежиться дома. А теперь этого новобранца не отпускают из армии, его полк торчит где-то в Боснии.
Прошла серая пасмурная осень, а за ней и зима, то грязная, то снежная. Время еле тянулось... и время мчалось! Для кого как...
Но уже горячее становилось солнце, на полях почти не осталось снега, вороны на них стали совсем незаметны, весна подавала о себе весть журчанием ручейков и свистом дроздов, а вот уже и кукушка закуковала, отсчитывая людям годы жизни.
Глава четырнадцатая
Чудесное весеннее утро. Окна всех домов на городской площади открыты, только у Клары Фассати спущены занавески, она еще спит.
Размеренный шум в старом доме не мешает ей, даже убаюкивает. Шум в родном доме как материнская грудь для младенца: в нем спокойно спится. Кларинка, деточка, бай-бай, доченька...
А Раньков тем временем потягивался и протирал глаза. Казалось, он ждет чего-то, какой-то радостной вести, которая ворвется в город всадником на белом коне. Что это будет? Быть может, прелестная девица, соскучившаяся в одиночестве? Или чужестранец, страшно богатый, который велит выкатить на площадь бочки вина и пива и угощать всех желающих?
Городок не знал этого.
Через площадь, незаметно, как тени, прошмыгнули братья Рейголовы в нахлобученных до глаз кепках, галантерейщик Гольдман степенно выплыл из лавки, посасывая трубку и поглаживая свои императорские бакенбарды, убеленные сединами мудрости. На той стороне площади, в мясных рядах, тараторили торговки. Из лавки Велебы вышел громадный пес, белый, в рыжих подпалинах, по ухабистой булыжной мостовой пробежали ученики с булками, плюшками и рогаликами, с караваями хлеба в заплечных и ручных корзинах.