Они стояли друг против друга и смеялись, все громче, и веселее, Альма почти визжал и весь трясся. Тут он получил подзатыльник и очутился во дворе.
Виктора бог силой не обидел, что правда — то правда!
Клара засмеялась и снова подошла к окну.
Через площадь тарахтела деревенская телега, на углу стоял шпиц окружного начальника и противно, назойливо лаял.
Ничего интересного!
Клара отошла от окна и подумала о Петре. Чего только не говорят о нем! И все-таки он ей не безразличен. У него выразительное лицо, упрямый лоб... Жизнь его омрачена бедностью.
Стрелки стенных часов показывали начало первого. Кухарка Амалия взглянула на них и сказала:
— В костеле уже должны бы звонить полдень, видно, причетник опять пьян. Жене мученье с ним, вечно его стереги, а он все равно удерет из дому и налижется. Хорош причетник!
Только она произнесла эти слова, как в костеле ударил колокол. Сперва раздалось несколько ударов вразнобой, потом благовест разлился серебряной волной, прославляя ясный, погожий день и господа бога, который во веки веков бодрствует над нашей юдолью слез.
Среди гуляющих на бульваре появился землемер Арношт Схованек. Он задержался на обмере участка близ Быстршички, опоздал на поезд, пришлось добираться пешком. Он спешил к Кларе. Из головы у него не выходил вчерашний вечер, целый день ее лицо стояло у него перед глазами, улыбалось ему из оврага, отвлекало, сбивало с расчетов. С пылкостью влюбленного землемер сжал Кларе руку, но она и бровью не повела, словно вчера между ними ничего не было. Клара держалась церемонно, холодно, ее руки уже не принадлежали Арношту, глаза под широкополой шляпкой блестели не для него.
Схованек что-то пробормотал, пытался острить.
Клара уделяла ему даже меньше внимания, чем носатому Пухольду, этому уроду с оттопыренной нижней губой. Землемер ушел, обиженный и разочарованный, сославшись на срочную работу.
Раздосадованный вошел он в трактир «У белого льва» и стал пить пиво стакан за стаканом, чуть не плача от обиды. Потом погрозил тростью в сторону площади и побрел переулками к себе домой, на Карлов. Войдя, он зажег свет. Диван еще благоухал Кларой. Вчера она сидела здесь, а он стоял на коленях у ее ног. Казалось, никогда он так легко не выигрывал любовную битву, и вот, поди-ка, сегодня Клара совсем иная. Схованек положил голову на стол, ему хотелось плакать. В окно постучали. Он вскочил, узнал знакомую фигуру, открыл форточку.
— Пан землемер!
— Отстань, Рейгола! — крикнул Схованек. — Я хочу спать.
— Восемнадцатилетняя, пан землемер! — прошептала фигура за окном. — Только что приехала. Брюнетка.
— Она тут, с тобой? — осведомился Схованек, высовываясь из окна. Настроение у него сразу улучшилось.
— У Святого источника, — был ответ.
— Ладно, — сказал землемер. — Тебе назло! — погрозил он в сторону площади и вышел на улицу.
У часовни возле Святого источника, на месте, осененном божьей благодатью, поздними вечерами тайком собирались мужчины. Это происходило в те дни, когда попутным ветром сюда заносило продажную женщину. Отцы города Ранькова, весьма нравственные мужи, руководясь принципами гуманности, давно закрыли публичный дом, который содержал бывший полицейский филер Руфачек. Руфачек вскоре помер, оставив двух дочерей; они переехали в Вену и вышли там замуж за офицеров; заведение папаши — дай ему господь бог вечный покой! — принесло им изрядное приданое. А четыре уже немолодые обитательницы публичного дома лишились заработка. Три из них отправились искать запоздалого счастья в других местах, четвертая, местная уроженка, осталась в Ранькове и на склоне лет стала метельщицей. Жены недобродетельных мужей с облегчением вздохнули, матери перестали бояться за своих сыновей, в общем, казалось, что жизнь опять стала скромной и смирной, как соседский пес, что добродушно машет хвостом. «Ах ты, Орешек, милая собачка!» Не стало прелюбодеяний и измен возлюбленных. Пути сердца были нежны, как следы детских санок на свежевыпавшем снегу.
Но грешные помыслы все-таки живут в человеке, хрупком сосуде греховном. Случайный приезд продажной девицы разжигал эти помыслы.
Добродетель была добродетелью поневоле.
Если собаке не дают мяса, она грызет кость. Эту кость грешники получали у Святого источника.
Бедные девушки этого края уезжали в Прагу и Вену, вдали от дома искали горький хлеб и обманчивую улыбку фортуны. Они не любили возвращаться обратно в родные места и на долгие годы исчезали в чужих краях. Но многие из них, сбросив с себя путы морали, попадали под действие закона об охране общественного порядка, возвращавшего их в родные гнезда. С клеймом отверженной их принудительно отправляли домой, а там добропорядочный отец снова гнал ее прочь. Закон, таким образом, был соблюден, а девушка снова возвращалась на место своего первого греха, как убийца на место преступления.