Петр был на голову выше ее ростом и, когда она взглянула на него снизу вверх, ей показалось, что он иронически улыбается.
— Я все знаю о вас, не думайте! — сказала она. — Всю подноготную.
— У нас о каждом знают всю подноготную. Иногда это довольно противно.
— Верно. Но что делать?
— Ничего. Продолжать в том же духе.
Появился Рудольф и шепнул Кларе:
— Не ходи никуда. Этот дурак опять осрамил нас.
— Который? — спросила Клара, думая, что речь идет о старшем брате Викторе.
— Альма. Виктор его споил, и он на всю улицу орал о нас всякие гадости. Даже про Амалию. Тьфу, этакий срам! И хоть бы крупица правды!
— Тогда я непременно пойду на прогулку, — объявила Клара почти с восторгом. — От этого я стану только привлекательнее.
Она вынула из сумочки зеркальце и стерла с лица лишнюю пудру.
— Да, я стану только привлекательнее, — щебетала она, поднимая красивые брови. — Альма — бесстыдник, но лишь настолько, насколько этого хотят раньковчане. — Она прищурила свои умные глаза. — Это один из тех убогих, которые ничего умышленно не преувеличат, потому что они бедны духом, согласись, что нельзя их принимать всерьез, и не стоит на них злиться.
Брат уже не возражал, но все еще хмурился и был раздражен до предела.
— Правда, что Альма потомок какого-то графа? — помолчав, спросила Клара.
— А разве незаметно? Как ты можешь сомневаться! Кстати, тебе это так же хорошо известно, как всему городу.
— Ну, до свиданья, — сказала Клара и повернулась к Петру. — Не хотите ли пройтись со мной?
Петр смутился, встал и что-то промямлил. Клара улыбнулась, видя его смущение.
— Ладно, сидите, погуляем в другой раз, — сказала она и выплыла на площадь, оставив после себя густой запах духов «Фиалка».
Вечерняя прогулка на бульваре отнюдь не была, как хотелось бы раньковчанам, отражением спокойной, словно отмеренной на аптечных весах, умиротворенной и богобоязненной жизни города. Нет, потому что аптекарша стремилась затмить жену окружного начальника — львицу раньковского «света», — а дочери богатого колбасника Шейноги не терпелось перещеголять помещичью дочку Вилемину Урбанову. Соперницы дефилировали по бульвару, здороваясь с притворной учтивостью и изображая взаимное восхищение, но, пройдя, ехидно улыбались и втихомолку отпускали колкости. Докторша Кейржова соперничала с учительшей Цукраржовой и с лесничихой Брадачовой. Пани Лихтова, дражайшая половина торговца зерном и водкой, соперничала с пани Кошаковой, а та, в свою очередь, с пани Гольдшмидовой. Они то и дело побивали друг друга в этой игре каким-нибудь козырем, словно картежники, которые кроют девятку десяткой и короля тузом.
Была своеобразная прелесть в этом вечернем состязании туалетов. Громадные широченные шляпки, молодость и красота (зачастую уже в засушенном виде). Аптекарше, например, уже явно не по возрасту была девическая игривость, которой ей все еще хотелось очаровывать поклонников. А поклонники отлично знали, как честят ее служанки, которых она, рачительная и искушенная хозяйка дома, держала, как и своего супруга, в ежовых рукавицах. И пани Лихтова понапрасну важничала: от этого ее кривые зубы не становились ровнее, а супруг — более верным.
В маленьком городке грязное белье стирают на виду у соседей. Раньковчанки знали достоинства и недостатки друг друга, чужие достоинства они старались не замечать, а физические недостатки охотно преувеличивали. Каждый знал, что у кого на душе. Но на вечерней прогулке все прикидывались, позировали не только перед людьми, но и сами перед собой.
Женщины любят игру. Пусть же будет игра, все равно какая!
Среди сливок местного мещанского общества, — проходивших парадом, будто кошки с задранными хвостами, — мелькали особы менее значительные и молодежь обоего пола. Восьмиклассники ходили, словно проглотив палку; взгляды и груди подрастающих девиц, несмотря на всю их скромность, были многообещающими. Девицы уже обзавелись кое-какими знакомствами, которыми они, конечно, гордо пренебрегли бы, появись кто-то, дающий хоть тень надежды на обеспеченное замужество. Ах, если бы..»
Девицы, воплощение страсти нежной, прогуливались по бульвару, громко смеясь, картинно вскидывая головы. Хотя они были еще невинны и никто на них не покушался, многие напускали на себя такой греховный вид, словно у них невесть какое прошлое. В этом наигрыше было сладостное самоупоение.
Офицеры ходили группками, говорили исключительно по-немецки. О чем они все время говорили — загадка. Держались они стайкой, как птенцы из одного гнезда, вылетевшие из него, но еще не утратившие родственных чувств. Жестикулировали и двигались эти вояки как марионетки, бряцали саблями, звякали шпорами, пыжились, виляли обтянутыми задами, в общем, были неотразимы. Командир полка прохаживался с таким видом, словно он под звуки австрийского гимна переступает границу вражеского государства.