— Это выглядит романтично, не правда ли? Даже невероятно.
— Почему романтично? — Клара кокетливо подняла брови. — Я знаю, в маленьких городах сплетни и пересуды бывают по всякому поводу и без повода. Чего только не болтали о вас! Обо мне и того больше, поскольку я прожила на свете немного больше вас. Но это не важно. Так вот, о Махе, вернее, о его возлюбленной. Тетушка не лгала, она наверняка слышала об этом от моей покойной матери, а та от бабки. Бабка знала гораздо больше, чем говорила, но все хранила в тайне. Бог весть почему. Наверное, потому, что дело там... не ограничилось поцелуями... Как вы думаете?
— Так обычно и бывает. Но разве вправе мы ворошить чужое прошлое?
— Не в этом дело. Просто мне очень хотелось бы знать, что пережил в наших краях создатель «Мая» и как страдала Маринка оттого, что не могла с ним повенчаться. А может быть, она и не хотела за него выходить? Почему они, собственно, разошлись?
— Вот видите, как правильно поступили ваша мать и тетя, сохранив все это в тайне.
На обратном пути Петр и Клара встретили тряпичника Банича с собачьей упряжкой. Высокий и тощий, похожий на тень, бледный, с всклокоченной бородой, он прошел, даже не взглянув на парочку.
— Будь я сейчас одна, я бы испугалась, — вздрогнув, сказала Клара.
— Я его часто встречал на дороге, еще когда мальчишкой развозил хлеб, — отозвался Петр. — Он и тогда выглядел так, словно стоял одной ногой в гробу. Наши собаки терпеть не могли его собак, бесились при виде их, готовы были порвать на куски.
— А что за человек этот Банич? Я его вижу много лет, но ничего о нем не знаю. Даже мой папаша, кажется, не знает.
— Он сын возчика из Чаславского округа. Говорят, его обидел один богатый крестьянин. Банич ухаживал за его дочерью, а тот по злобе обвинил парня в поджоге амбара с зерном и присягнул, что видел, как Банич бежал от горящего амбара. Сколько Банич ни клялся, что той ночью был совсем в другом месте, свидетелей у него не нашлось, и ему пришлось отсидеть пять лет. Отец той девушки был старостой, с полицейскими запанибрата, ну, суд ему и поверил. Когда Банич вышел из тюрьмы, он погрозил этому клятвопреступнику, что зарежет его, и снова угодил в тюрьму. Возлюбленная Банича, дочь старосты, так из-за всего этого страдала, что безвременно умерла. У старосты она была единственная дочь, оставлять наследство родственникам он не захотел, вот и начал пропивать свое имущество. Это ему удалось, похоронили его, говорят, совсем нищим.
— Сельский роман! — воскликнула Клара. — Напишите его!
— Как видите, тряпичник Банич куда интереснее вашего ничтожного Санина.
Клара хохотала.
— Ай да Банич! Никакой философии, никаких неразрешимых сердечных проблем, все решается ножом.
Петр снисходительно пожал плечами.
— А все-таки вы, вероятно, правы, — вдоволь насмеявшись, сказала Клара. — И вообще вы хороший человек, Петр.
Они дошли до окраины города и распрощались, — не идти же вместе по Ранькову. Другое дело пройтись вечером, на гулянье, по бульвару — это не вызовет подозрений.
— Вы порядочный человек и много благоразумней меня, — сказала Клара, пожимая ему руку. — Когда захотите еще раз погулять, — мне ведь уже не придется больше писать вам об этом? — я буду очень рада. И захотите поскорей, ладно? Признаюсь, я отлично провела время. Вы — Санин наизнанку! — Она покровительственно улыбнулась и тряхнула головкой. — И — знаете что, если бы на запруде нас увидели не те деревенские бабы, а кто-нибудь из горожан, они не сомневались бы, что было все, чего не было, хотя могло быть. — Она засмеялась, кокетливо щурясь, — и вдруг широко открыла глаза, метнув взгляд, подобный молнии. — Вот видите, философ, как бывает на свете!
Стояли жаркие дни, вечера в полях и лесах были чарующи. Петр бродил около Желетинки и думал о Махе, образ Маринки сливался в его воображении с образом Клары, ему слышались слова: «Увижу игрушку и хочу ее». Не так ли играла и дочка лесничего с поэтом Махой?
Но разве можно считать любовь игрой? Разве она не дело жизни и смерти?
Лихая песенка звучала в распивочной старого Гнатека. Этот кабак, куда Гнатек перебрался, оставив трактир «Под орехом», притулился в конце улицы и был похож на растрепанную бабу. Здесь было последнее пристанище пьянчуг. Кабак все еще жил славой, которую снискал четверть века назад, когда его держала молодая хозяйка. Многих завсегдатаев уже не было в живых; покоились за оградой кладбища св. Николая те, кто когда-то, теша буйную кровь, проводил вечера у кабатчицы, бабы крепкой, как мужик, которая пила и дралась не хуже любого возчика. Впрочем, и она уже давно отдала богу душу.