На небе уже появилась серая полоска рассвета.
Наступило утро, и Петр остался один. Пьяная грусть охватила его.
— Я гнусен, — озлобленно повторял он слова Гарса, и ему казалось, что сам побивает себя камнями.
...Но что это? Он у дверей Клары! Как он сюда попал? И в руках у него розы. Откуда? Где он нарвал их?
Петру вдруг вспомнилось, как лет десять назад кто-то послал с ним Кларе корзинку клубники и дал за это мальчугану пять крон. Тогда для него это были большие деньги...
Сейчас, как и тогда, Петр с трепетом в душе постучал в дверь. Никто не отозвался. После паузы послышался голос Клары:
— Кто там?
Петр назвался. Щелкнул ключ, Петр нажал ручку двери и очутился в комнате.
— Безумец, откуда вы взялись? Тише, тише!
Испуганная Клара придерживала на груди розовый пеньюар:
— Что за вид у вас! Вы никого не убили?
— Да, я готов был убить двоих. Себя, а сейчас и вас, Клара...
— Тише, мы ведь не за городом, — строго сказала она, но тотчас радостно улыбнулась и раскрыла объятья.
В глазах у Петра потемнело, ад и небо поглотили его.
Когда он пришел в себя, лицо у него было мокро от слез. Клара обняла его за шею и прижала к груди. Петр застонал в глубокой горести, словно вся его молодость гибла в тоске и одиночестве.
Испуганно разглядывал он нарисованные на бордюре поблекшие цветы, и ему казалось, что он впервые в жизни видит луч солнечного света, проникший в комнату.
В доме царила тишина, а Петру хотелось, чтобы был шум, — может, он заглушит осуждающий крик его смятенной души.
— Т-сс! — прошипела Клара, когда он вдруг спрыгнул на пол. Глаза у нее стали зеленые, как у кошки.
— Раз уж мы начали этот бой, надо его закончить, Клара, — воскликнул Петр. Теперь ему даже хотелось, чтобы злые языки городка обрушились на него, как жестокие удары бича.
— Какой еще бой? — насмешливо спросила Клара. — По-моему, он уже окончен... — Она прищурилась и отвернулась к стене.
— Клара!
— Пожалуйста, уходите! Ах, не шумите же! — взмолилась она. — Внизу отец, он совсем плох! Осторожно.
Она села и горестно сжала руки, охваченная недобрым предчувствием.
— Клара! — снова позвал Петр, но она зажала ему рот:
— Идите же наконец, быстрее, ради бога.
— Спасибо вам, — прошептал он.
— А вам спасибо за розы. — В ее глазах было беспокойство, они казались угасшими, незрячими.
У дверей она дрожащими пальцами сжала его руку. Петр поцеловал их.
Он все еще остро ощущал тепло подушек и чего-то еще, что имело солоноватый привкус крови. Он протер глаза.
Выйдя тихонько, как вор, Петр спустился по скрипучей лестнице. Сердце у него колотилось. Ему чудилось, что он в горячечном сне.
Городок крепко спал в бледном свете наступающего дня.
Петр вышел, уверенный, что его никто не заметил.
Вдруг он почувствовал, что ладонь ему колет шип розы. Юноша тщетно пытался вспомнить, где же он рвал эти цветы?
Ладонь все еще кровоточила.
Ах, если бы только ладонь!
Тем временем Клара быстро оделась и вышла в кухню. Там сидела Амалия, нахохлившись, словно наседка на разоренном гнезде, и устало переводила взгляд больших глаз из угла в угол.
— У барышни с утра гость... — с упреком проговорила она.
— Как чувствует себя папаша? — уклоняясь от ответа, виновато спросила Клара.
— Слава богу, полегчало, — сердито ответила Амалия. — Немного бредил, но меня узнал. Уснул только к утру. Я глаз не сомкнула... Да, мне все известно! — помолчав, продолжала она с досадой. И то знаю, что Хлум подрался с землемером. Нынче ночью у Гнатека. Криста Лашкова молоко приносила, она-то все и доложила.
— Ах, вот как! — Клара крепко стиснула губы.
Небосвод над городом золотился, а здесь, в старом доме Фассати, день наступал, волоча за собой темные, перебитые крылья.
В костеле отзвонили полдень. Старый Фассати умирал.
Еще неделю назад он будил по утрам доченьку Клару, хлопотал по хозяйству, чистил свою трубку, ворчал на старшего сына. Потом вдруг слег и стал худеть, затерянный в перинах, как сизый голубь в облаках.
Он спал или бредил.
Бывали минуты просветления, и тогда он мысленно оглядывал свою жизнь, как хлебопашец ниву. Нива его жизни волновалась под легким вечерним ветерком, обильная и широкая, очень, очень широкая. Умирающий шел по ней, и с ним шли его отец и дед, верные стражи рода Фассати. А сзади, оттуда, где поле сливалось с небом, на них смотрели смиренные глаза его жены, и в них отражались огни вечности.
Хлебопашец растроганно простер руки... Но вдруг мысль его омрачилась: о боже, ведь есть и плевел в его пшенице! Это Виктор!