В угловом доме на Малой площади собралось много людей, сюда спешили соседи и знакомые, их скорбь, казалось, била фонтаном.
Явился запыхавшийся настоятель и принялся разглагольствовать о том, что люди, мол, теперь совсем перестали думать о смерти, которая с помощью святой католической церкви и ее верного слуги — настоятеля ведет к истинной, вечной, небесной жизни. Исповедь, отпущение грехов, последнее помазание — все это так несложно, и все же дает каждому прихожанину уверенность в том, что он предстанет перед господом богом очищенным от грехов и попадет прямехонько на небеса, в райские кущи, в места вечного блаженства!
Настоятель совсем было собрался уйти, но все-таки остался и с мрачным видом совершил последнее помазание уже похолодевшего покойника.
Тот все еще лежал на белоснежной постели и выглядел невероятно длинным — смерть словно вытянула его тело. Казалось, он лежит на гряде облаков и вот-вот вознесется на небо.
Руки покойника были сложены на груди, и на них лежал букет алых роз. Это были розы из комнаты Клары. Их положила на грудь покойника рачительная Амалия.
— Вот я и дослужила до самой вашей смерти, — сокрушалась она.
— Боже милосердный! — Клара чуть не вскрикнула, увидев эти розы. Она опустилась на колени около покойного, склонила голову и долго плакала.
Амалия с трудом увела ее.
— Пришли Лоудова и Шипкова, будут омывать тело. Скоро принесут гроб.
Амалия взяла розы и поставила их в вазу на комод.
— Такие красивые розы, — сказала она вполголоса. — И как пахнут! Жаль, что бедняга покойник не может их понюхать.
Клара, пошатываясь, вышла в соседнюю комнату, а Лоудова и Шипкова молча, с испуганным и грустным видом, взялись за работу. Они сняли Фассати с постели, он был не тяжелее ржаного снопа. Женщины мыли, терли покойника, сравнивая его со своими мужьями. А грудь-то у него какая узкая да желтая! Наши мужики еще крепкие, и грудь у них твердая, как подошва. А живот как пустая миска. Провалился. Животы наших мужей твердые и алчные. От них зависит настроение мужей, в них весь смысл нашего существования, ради них мы работаем, вот и сейчас ради них моем это мертвое тело... А вот и ссохшийся детородный член. Ради него, ради этого пожухлого листка, наша праматерь Ева пожертвовала вечным райским блаженством. Смешной он и жалкий сейчас. А ведь это ключ к жизни, средоточие всех устремлений и деяний человека.
Женщины остановились передохнуть.
— Эх, Лоудова, не было б у человека брюха, — вздохнула Шипкова.
— И вот этого тоже, — показала Лоудова.
— Тогда бы, конечно, человек был ангелом.
— Что́-то человеку придется перенести, пока он очистится от грехов? — задумчиво протянула Лоудова и, подняв руки, поправила седеющие волосы.
Женщины продолжали работу.
Ноги и бедра у покойника как палки. А у наших мужей они мускулистые, налитые, грубые и тяжелые, как каменья, которыми затыкают винные бочки, как плоть, которой они стократ, тысячекрат заполняют нас, грешных... «Отче наш... остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должником нашим; не введи нас во искушение»...
На третий день гроб покойного Фассати сняли со стола, забили крышку, поставили на катафалк, и пара черных косматых коней медленно, траурным цугом повезла его на кладбище. Там кони остановились, и факельщики в черных ливреях, как подобает на похоронах первого разряда, сняли гроб с катафалка и понесли его к склепу рода Фассати, расположенному под сенью стройной пинии — дерева страны, откуда в минувшие времена этот род вышел искать счастья в мире.
Гроб был не тяжел, но подвыпившие факельщики пошатывались; родственники даже опасались, что букет роз, положенный на крышку гроба сухонькой, седой, хлопотливой Амалией, соскользнет наземь.
Играл оркестр Турека, а когда он умолкал, был слышен погребальный звон.
Клара вместе с братьями отошла от каменного склепа, где уже покоилась их мать. Оттуда пахнуло холодным тленом. Могильщики торопливо закрывали склеп. Горе согнуло плечи Клары, до сих пор знавшей лишь утехи и радости. Ей так хотелось встретить дружеский взгляд. Уже сухими глазами она обвела толпу, надеясь увидеть сочувственное лицо своего последнего милого.
Но Петр уходил, теряясь в толпе, и она увидела только его спину.
О господи, не узнал ли он этот букет на гробе?
У кладбищенских ворот Клару поджидал Схованек в глубоком трауре. Он подошел и пожал ей руку. Землемер был бледен, на переносице у него виднелся синяк. Рудольф втащил его в коляску и заставил поехать на поминки.
— Пусть после похорон будет и свадьба, барышня, — шепнула Кларе в кухне Амалия.