Неудачное замечание! Амалия сразу почувствовала это по быстрому, гневному взгляду Клары и постаралась загладить свою бестактность, снова придав лицу самое скорбное выражение. Но слово не воробей, вылетит — не поймаешь.
— Я не хочу разговаривать об этом, Амалия. Я уже не такая, какой вы меня знаете.
— Я понимаю, барышня.
— Отца я любила больше, чем сама думала. Только сейчас я это поняла.
— Я не хотела обидеть вас, что́ вы. Но от смерти ничем не откупишься... Какая б ни была печаль, надо думать о жизни, иначе нам всем пришел бы конец, — ответила старая кухарка.
Смерть отца была для Клары горем, которое ничем нельзя было облегчить. Медленно тянулись дни. Клара жила одиноко, как в тихой монастырской обители, где слабые натуры предаются покаяниям и молитвам. Она уже не валялась в постели до девяти или десяти часов, а вставала чуть ли не раньше Амалии и спешила на утреннее богослужение.
Однажды Виктор увидел ее дома на коленях перед распятием. Он поднял сестру, как ребенка, стряхнул пыль с ее платья и, впервые поглядев на нее добрым, братским взглядом, сказал:
— У тебя болит душа, я понимаю, ты мучаешься, сестренка, Пожалей себя, отца все равно не вернешь. Знаю, никто не будет любить тебя, как он. Но смотри, как ты ослабла. И у меня тяжело на душе, и я корю себя за то, что мы не жили хорошо при его жизни. Помолись за меня, а я уже не могу, видно, я пропащий человек.
Он повернулся и хотел выйти, но Клара схватила его за руку:
— Давай молиться о прощении. Вдвоем это легче.
Они долго сидели рядом и с тех пор часто проводили время вместе.
Прежде они относились друг к другу недружелюбно, почти как чужие люди, ныне скорбь все теснее сближала их души.
Когда вскрыли завещание Фассати, его дети поняли, что они совсем не так богаты, как привыкли думать. Рудольфу достался дом, Кларе старенькая мебель и несколько тысяч наличными, вот и все. Виктор получил трубку и шубу, кухарка Амалия — всякую рухлядь, а в утешение еще две сотенных. Рудольф — хороший хозяин, в его руках дело пойдет заведенным порядком.
Однажды Рудольф начал разговор с Кларой, Амалией и Виктором. Пока все останется по-старому, сказал он, но со временем пора будет подумать о переменах. Надо расширить трактир и предпринять еще кое-что. Пора подумать и о замужестве Клары. Что касается Виктора, то его дальнейшие успехи зависят от него самого, Рудольф поможет ему и советом и всячески, в этом можно не сомневаться.
Все поняли, что он затеял серьезный разговор, но Клара была задета.
— Что ты для меня придумываешь? — резко сказала она, вся покраснев от обиды. — Я не собираюсь замуж!
Ей вспомнились слова Санина о том, что рожать детей — это самое скучное, мучительное и бессмысленное занятие на свете.
— У тебя нет поместья, чтобы жить на доходы от него. Подумай всерьез, и сама поймешь, что в твоем положении замужество самый лучший выход. Уедешь в Прагу, будешь ходить в театры, на концерты, отвлечешься от грустных мыслей, — спокойно возразил брат. — Но повторяю: я тебя не тороплю. — Видно было, что он основательно подготовился к этому разговору.
— Я говорил со Схованеком. Он стесняется, мол, еще не так давно были похороны, ты еще слишком подавлена горем. По-моему, он тебя любит, а землемер — неплохая партия, согласись, — прибавил Рудольф, повысив голос. — А вы, Амалия, будете до конца служить у нас.
Амалия гордо выпрямилась и смахнула слезу умиления.
В старом саду было тихо. Все утро шел дождь, потом небо прояснилось, капли радугой засверкали на деревьях и в траве.
Клара сорвала гвоздику и приколола ее к груди. Прага! Это слово волновало ее, она произнесла его несколько раз вслух, и в ее воображении встали красивые улицы, витрины, шум большого города. Потом ей представилось, как Схованек стоит перед ней, и она спрашивает: «Арношт, ты мой любимый? Ты мой муж?» Но тень не отвечала.
У соседей заиграли на пианино, послышался звук скрипки.
Клара горько усмехнулась.
— Знаем мы эту верную любовь. Хорошо знаем!
Ах, этот городишко Раньков! Запрись от него на семь замков, отгородись четырьмя стенами, все равно он проникнет в тебя, заполнит все твое существо. Я зажмуриваюсь, чтобы не видеть тебя, Раньков, но от тебя не скроешься, ты докучлив, как насекомое, ты ползаешь по мне, так что все тело зудит. От тебя не избавишься, не сбежишь, ты вездесущ, как бог.
Через забор заглянула соседка Ганзликова.
— Ваши куры нам разрыли все грядки, барышня! — взвизгнула она. — Пошлите кого-нибудь за ними, не то я прибью их!..