Счастливая сиротка Лидушка проводила каникулы, как и прежде, под старым орешником, на чистеньком тетином дворике. Только по воскресеньям она выходила в костел, да и то в сопровождении тети.
Когда к ним в гости приходила вдова Ержабкова с дочерьми, тетя бывала начеку, стараясь не оставлять племянницу наедине с бесенком Мартой. Но той все-таки удалось передать подруге записку, в которой она сообщала, что Петр сбился с пути, шляется по трактирам, играет в карты и пьет. Бродячий музыкант Эвжен Трезал вернулся домой, они вместе и бражничают. Мать Петра в отчаянии: сын приходит домой поздно и пьяный.
Собственно говоря, не нужно было и записки от Марты, потому что тетушка тоже узнала об этом и торжествующе заявила Лидушке:
— Вот видишь, от какого срама я тебя спасла. Представляешь, как бы тебе перемывали косточки!
«С отчаяния и от несчастной любви ко мне он запил, — твердила себе Лида. — Ах, какой человек! Я за него в огонь готова!» И она мечтала поскорей окончить учительский институт и избавить Петра от всех невзгод. Он или никто другой! Она будет зарабатывать, а он учиться. Он должен закончить учение, должен стать учителем! Тогда они поженятся.
Но с Петром Хлумом дело было далеко не так плохо, как злорадно поговаривали в городе, со слов жены жестянщика Беранека. Вечерами Петр гулял и иногда заглядывал в распивочную, «У Бура» или к «Карлу Четвертому», где играл на скрипке Трезал. Но чаще всего он бывал у Густава Розенгейма, в комнатушке, увешанной фотографиями актеров и актрис. Густав провозглашал новую мораль, временами им овладевал дух подстрекательства к бунту.
— Я и не знал, Петр, что синагога — не храм, — сказал он однажды. — Представляешь себе, как я оскандалился перед раввином? Он мне сделал во-от такие глаза, когда я заикнулся об этом.
— Я этого тоже не знал. Какое это имеет значение? А что же все-таки синагога?
— Это молитвенный дом или школа. Религиозная школа. А иудейский храм был только один на свете, в Иерусалиме. Да и тот разрушен, так что, собственно, его вообще нет. Раввин сказал, что он все-таки существует в нас самих, в евреях. Вот уж не знаю, я его никогда в себе не чувствовал, ни я, ни мои родители. Все эти религиозные идеи — нелепость, не стоит забивать себе ими голову. Короче говоря, милый Петр, все это обман, и ничего больше, обман, существующий для того, чтобы затуманить людям мозги. А я, черт подери, помогаю такому обману, служу в синагоге шамесом. Хорошо еще, что товарищи знают, что во мне еврейского только нос!
Петр не принял Лидино письмо всерьез и продолжал здороваться с ней, когда она шла с тетушкой в костел. А на рождество молодым людям даже удалось выбраться за город.
По твердой промерзшей дороге они быстро шли в сторону далеких лесов, подальше от Ранькова, и остановились только на Червеных холмах. Лида смотрела на тянувшиеся вдали заснеженные пригорки, в солнечный зимний день они были видны как на ладони — так прозрачен и чист был воздух. Ей вдруг захотелось уйти туда, за эти лесистые холмы, жить в глухой деревушке с замерзшим прудом, где дни тянутся медленно и лениво, будто плетется старушка в мягких валенках.
Где-то там, недалеко от Бланика, живет дядя, веселый приветливый человек, у него куча детей, которые ее, Лиду, называют «тетенька».
Лида подумала о том, что, пожалуй, ей и Петру, для счастливой и безбедной жизни, хватило бы небольшой лавочки с деревянными лимонами над входом и дребезжащим колокольчиком у двери... Впрочем, она будет учительствовать. А кем будет он? Учителем старших классов!
Но тут Петр сказал:
— Не хотел бы я дремать на печи. Сельская идилия — всего лишь радужные разводы на луже.
— Какой вы странный, Петр, я вас не понимаю, — недовольно протянула Лида.
— Вы правы, я сам себя не понимаю.
— Бр-р, мне холодно. — Она вздрогнула.
Багровое солнце низко висело над землей, безмолвной, точно ограбленный склеп. Небо словно опустилось, городок под ним напоминал стадо окоченевших гусей, бившихся вокруг пастуха, — жалких развалин готического монастыря, подобных средневековому монаху, воздевшему руки к небу.
Петр чихнул и засмеялся:
— Наше родное гнездышко! Выглядит вполне невинно. И не подумаешь, какой это сгусток глупости!
Лиде хотелось взять Петра за руку и сказать: «Ну, зам вы говорите все это? Какое нам дело до города? Какое нам дело до всего света? Меня бросает в дрожь не от холодной погоды, а от вашей холодности. Сегодня воскресенье, мы с вами здесь одни. Моя душа грезила и томилась по вас. Ах, Петр, повернитесь же ко мне, пусть прояснится ваше лицо».
Но Петр упрямо глядел с холма вниз, словно он стоял здесь не вдвоем с девушкой, а один, наедине со своей молодостью, тусклой и сгорбленной, как изнуренный непосильным трудом человек.