Лида поглядела на его профиль и усомнилась в своей любви к нему и надеждах, которые на него возлагала. В самом деле, тот ли это юноша, что приходил к ней с пламенными речами?
Петр молчал. После паузы он повернулся к ней.
— Ох, и неслись мы, бывало, под гору, я и моя собачья упряжка! Собаки словно летели по воздуху. А я закрою глаза и воображаю, что мчусь в атаку...
Он засмеялся и продолжал рассказывать о своих собаках, говорил о них, как о лучших друзьях. Особенно о пегом Лийоне, длинноногом псе, благородная голова которого куда красивее, чем голова императора, вычеканенная на монетах. Вот это был пес! Он точно знал время, когда у Петра кончаются уроки, и приходил встречать его. Спрячется, даст Петру пройти, а потом кидается сзади. Лийон умел выслеживать диких кроликов и водил Петра к их норам, умел лазить по стремянке и ловить рыбу: станет за ольхой, у отмели, и не шевельнется, пока на отмели не покажется елец, а Лийон — прыг, и рыбка у него в пасти! Ну и конечно, тут же бежит похвалиться в пекарню, ельца не ест, держит в зубах.
Сейчас этот пес служит шарманщице Зикмундовой из Хотышан, возит ее шарманку. Спать она его кладет на матрасике, чтобы не схватил ревматизм! Он уже не раз удирал от хозяйки и всякий раз, жалобно скуля, — ничего не попишешь! — возвращался к ней. Зикмундиха кормит его, как только может, сама недоест, лишь бы пес был сыт. Но что Лийону жратва! У нас ему нелегко приходилось, подчас вместе с нами работал до изнеможения. И все-таки пес не может забыть своей молодости и вольной жизни среди природы: едва завидит Петра, жалобно скулит, старушке стоит немалых трудов успокоить его.
Лида невнимательно слушала Петра и, кусая губы, с горечью думала, что ему чужды ее чаяния, он не внемлет ее грусти. А ведь она пришла сюда затем, чтобы он укрепил в ней надежду на будущую совместную жизнь, чтобы он заронил ей в душу чудесные слова, которые расцвели бы прекрасными цветами. Ей хотелось, чтобы это воскресенье стало мостом в будущее, которое представлялось ей освежающей купелью и отдыхом на зеленом берегу.
— Ах, Петр... — вздохнула она.
Что ей хотелось сказать? О, конечно, не то, что она произнесла вслух:
— ...Вы так хорошо рассказываете!
— Лийона мы отдали шарманщице даром, потому что знали, что он будет в хороших руках. Он этого заслужил. А другого пса, Енерала, мы продали мяснику. Енерал был работяга, таскал любой груз, но в остальном был простак, играть не любил, интересовался только жратвой, точь-в-точь как некоторые наши соседи, неправда ли? Как и они, он ни о чем не думал, только бы набить брюхо. Да, да, наши обыватели именно таковы. Прочитать газету или книжку, заняться общественным делом или политикой, — куда там, это им неинтересно... Теперь вы можете видеть нашего Енерала около мясной лавки Велебы. Лежит там, толстый, как бочка. Он все еще жиреет, и ручаюсь, что скоро будет потолще своего хозяина, а это уже не шутки.
Тонкие чувства в душе Лиды поникли, как бумажные флажки под дождем.
— Петр!
Улыбка могла бы многое спасти, отчего же Петр не улыбнется?
— Не хотел бы я заново прожить свое детство, — сказал он. — Да и сегодня... Чего стоит мое сегодня? Если бы только не мечты...
А разве не стоит сейчас перед ним его воплощенная мечта?
Но мечта словно бы улетала вдаль, превращаясь в холодную тусклую тень. И от всего этого зимнего дня остался лишь клочок желто-пепельного облака.
Опускался вечер, стирая очертания, мир казался безбрежным.
Послышался благовест — звонили к вечерней мессе, так же как сто лет назад.
Если бы Петр улыбнулся, произнес ласковое слово, протянул руку, многое, о, многое могло быть спасено. Но он говорил о собаках, говорил о них, как о каких-то героях.
В океане тумана, вдруг разлившемся по долине, утонул благовест, утонули огни, зажегшиеся в городе.
Петр почувствовал, что его спутница разочарована, и это тронуло его.
Они шли по неуютным зимним улицам. На ветру среди колючей мглы тумана керосиновые уличные фонари, казалось, горели в лихорадке, как Лидины губы.
Ах, Петр, ты поэт, а не находишь ни единого слова, которое зазвенело бы в сердце, как золотая монета на мраморной доске!
— Лидушка, — начал он, и она затрепетала в ожидании. — Нас ничто не связывало, никакие узы, так что нам нечего и рвать. Я буду помнить вас, милую и славную.
Она поглядела на него широко раскрытыми глазами, протянула руку, и на губах ее появилась улыбка.
Но когда она повернулась, чтобы уйти, слезы застлали ей глаза.
Они еще раз оглянулись друг на друга и остановились. Им хотелось кинуться друг к другу на этой безлюдной улице и сказать: «Между нами ничего не было, но этот день был прекрасен. До свиданья!»