Халоэрт сидел за массивным столом, склонившись над раскрытой книгой. Его пальцы с синеватыми прожилками медленно провели по ветхой странице, словно пытаясь прочесть не только буквы, но и скрытые между ними смыслы. Он поднял на меня усталый взгляд, в котором читалась безмерная усталость и понимание того, что я пришла не с пустыми вопросами.
— Он не болен, — выпалила я, не тратя времени на предисловия. — На него наложили проклятие. Я видела его воспоминания. Я чувствовала тот укол! Это не просто тьма — это целенаправленное разрушение.
Старик медленно закрыл книгу, и звук захлопнувшихся страниц прозвучал как приговор. Он долго молчал, словно взвешивая каждое слово, прежде чем ответить.
— Ты описываешь «Сердечную Скверну», дитя, — наконец произнёс он тихим, но твёрдым голосом. — Древнее проклятие, что плетёт гнездо в душе жертвы, питаясь её светом. Оно не просто убивает. Оно обращает саму жизнь против носителя, заставляя его силы работать на разрушение.
— Как его снять? — в моём голосе прозвучала отчаянная мольба. — Должен же быть способ!
Халоэрт тяжело вздохнул, и в этом вздохе была тяжесть тысячелетий, бремя знаний, которые никто не просил нести. Он поднялся, подошёл к полке и достал потрёпанный свиток, покрытый странными символами.
— Есть способ, — признал он. — Но цена ужасна. Проклятие, рождённое из злобы, можно искупить только жертвой. Живой, осознанной жертвой. Тот, кто возьмётся его снять, должен предложить часть своей жизненной силы, чтобы выжечь тьму изнутри. Это как… перелить своё пламя в его угасающий очаг.
Он замолчал, глядя мне прямо в глаза, и я поняла, что самое страшное ещё впереди.
— Часто… слишком часто, целитель сгорает первым, — добавил он почти шёпотом.
Ледяная рука сжала моё сердце. Вот оно. Ответ. Жертва.
В этот момент я осознала: путь, который мне предстоит, не имеет обратного хода. Я могла отвернуться, уйти, сохранить свою жизнь. Но тогда Каэль погибнет. А если я решусь… смогу ли я выдержать цену, которую потребует проклятие?
Я закрыла глаза, вспоминая его — мальчика, смеющегося на лугу, юношу, несущего бремя долга, мужчину, чья душа сейчас терзается во тьме. И поняла: выбора нет. Я должна попытаться. Даже если цена окажется непомерной.
Решение созрело во мне внезапно и бесповоротно, словно захлопнулась последняя дверь, ведущая к здравому смыслу. Я не скажу никому. Ни королю, в чьих глазах я видела лишь расчётливую оценку «ресурса», а не человека. Ни Эвридике, чья сладкая, как яд, улыбка скрывала лишь одно желание — видеть меня поверженной. Они бы остановили меня. Они бы приковали меня цепями благоразумия и долга, и я бы смотрела, как Каэль угасает, не смея протянуть руку.
Библиотека стала моим сообщником. Пыльный, забытый всеми угол, где воздух был густым от запаха ветхой пергаментной кожи и тихого отчаяния прежних искателей. Книга ждала меня — тяжёлая, с обложкой из чёрной, странно живой на ощупь кожи, которая будто прилипала к пальцам. «Песнь Пробуждённой Крови». Название вызывало дрожь. Ритуал был описан с пугающей, безразличной простотой, словно инструкция по забою скота: компоненты, слова, цена.
Той ночью я действовала как автомат. Отослала служанку под надуманным предлогом, щёлкнул тяжёлый засов на двери — звук, отделивший нас от всего мира. Мои руки дрожали, выкладывая серебряную чашу, отполированную до ослепительного зеркального блеска. Свечи из чистого воска пахли мёдом и невинностью, которую я вот‑вот должна была осквернить. Кристалл‑проводник холодно подмигивал в свете свечей. И последнее — кинжал. Обоюдоострый, с рукоятью из чёрного дерева. Он лежал на столе мёртвым, холодным грузом, обещая боль.
Я взяла его в руки. Металл был ледяным, как сама смерть. Сердце колотилось в висках бешеной, аритмичной дробью — в такт его прерывистому, хриплому дыханию.
— Глупая, самонадеянная девочка, — прошептала я, и голос мой сорвался. Но это была последняя дань здравому смыслу. Его не было. Осталась только я, он и тишина, которую предстояло разорвать.
Я начала читать.
Древние слова обжигали язык, будто раскалённые угли. Они были тяжёлыми, нечеловеческими — каждый слог требовал невероятного усилия, вытягивая из меня что‑то помимо голоса. Воздух в комнате загудел, заколебался, заряжаясь невидимой силой. Пламя свечей вспыхнуло ослепительно белым, а затем дрогнуло и перелилось в зловещее, ядовито‑зелёное сияние, отбрасывая на стены пульсирующие, инопланетные тени.