— Силой воли моей и кровью моей! — мой голос окреп, наполнился силой, которую я украла у самого страха. Он гремел в гудящей комнате. — Я взываю к нити, что связывает жизни! Я предлагаю свой свет в обмен на его тьму!
Я прижала остриё к ладони. Холод стал огнём. Резкая, очищающая боль. Алая, почти бархатная капля сорвалась с кожи и упала в чашу. Шипение было оглушительным — будто раскалённый металл коснулся льда.
И тут же из груди Каэля, прямо в области сердца, вырвался клубок чёрного, живого дыма. Он не был просто дымом — он был плотью из тьмы, клубком извивающихся, тонких щупалец, которые яростно цеплялись за его плоть, не желая отпускать.
И началась агония.
Мне показалось, что кто‑то вогнал мне под рёбра крюк и теперь медленно, неумолимо вытягивает наружу душу, сердце, лёгкие — всё, что делало меня живой. Из моей груди, прямо из сердца, потянулась тонкая, сияющая золотая нить. Она пульсировала в такт моему угасающему пульсу, соединяя меня с ним, выкачивая из меня жизнь и вливая её в его иссохшее тело. Я чувствовала, как холодеют пальцы, как темнеет в глазах, как каждая клетка моего тела кричала в унисон от невыносимой боли.
— ДЕРЖИСЬ! — закричала я сама себе, уже не видя комнаты, видя лишь эту золотую нить и чёрную, отступающую тварь над его сердцем.
Я чувствовала, как колени подкашиваются. Мир плыл, расплывался в зеленоватой мути. Ещё немного… Чёрный клубок сжался до размеров яблока, свиваясь в злобный, плотный шар, испускающий волны ненависти.
И в этот миг в дверь с оглушительным грохотом ударили.
— АЛИНА! ОТКРОЙ! РАДИ ВСЕХ БОГОВ, ОТКРОЙ! — это был голос капитана стражи.
Дерево затрещало, не выдерживая напора. Засов изогнулся.
Но я уже не могла пошевелиться. Силы покидали меня с последней каплей, уходящей по той золотой нити. Темнота накатывала на сознание мягкой, бархатной волной, обещая забвение.
Последнее, что я увидела, прежде чем мир поглотила тьма, — это чёрный шар над сердцем Каэля, который, вместо того чтобы исчезнуть, резко развернулся… и устремился прямо ко мне.
Глава 8
Тьма выла внутри меня — ледяная пустота, высасывающая последние капли жизни. Я уже не чувствовала тела, лишь это чудовищное, неумолимое вытягивание самой моей сущности. Золотая нить, что связывала меня с Каэлем, стала багровой и истончилась, как паутинка, готовая порваться. Зелёный свет свечей плясал перед моими затуманенными глазами безумными пятнами. Ещё секунда — и я рухну в бездну, из которой нет возврата.
И вдруг сквозь гул в ушах и вой боли пробился голос. Не тот, что выл в моей голове, а другой — чистый, низкий, полный живой силы, которую я уже почти забыла.
— Прекрати!
Это был не крик. Это был приказ — звенящий, как сталь, и в то же время… надтреснутый от ужаса.
Я не смогла бы остановиться, даже если бы захотела. Ритуал пожирал меня, и я была его рабой. Но в тот миг что‑то щёлкнуло. Сияющая нить, связывавшая нас, дрогнула и лопнула с тихим, подобным хрусту хрусталя, звуком. Эхо магии, отскочив, ударило меня в грудь, и я пошатнулась, окончательно теряя опору.
Мир опрокинулся. Но я не рухнула на холодный камень. Сильные руки подхватили меня, резко, почти грубо, прижав к чему‑то твёрдому и… живому — к груди, в которой ясно и мощно билось сердце. Не то хриплое, прерывистое биение, что я слушала все эти дни, а ровный, уверенный ритм.
Я запрокинула голову, пытаясь сфокусировать взгляд. Темнота затягивала меня, как густой туман, но сквозь него проступали черты: острые скулы, влажные от пота пряди тёмных волос, прилипшие ко лбу. И глаза… Боги, его глаза! Они смотрели на меня — не мутные и невидящие, а яркие, золотые, как расплавленное солнце, и полные такого шока, такой бездонной тревоги, что мне стало вдруг до смешного жаль, что я причинила ему эту боль.
Он смотрел на меня, а я смотрела на него — на живого Каэля.
И сквозь одеяло боли, сквозь накатывающую пустоту на мои губы пробилась улыбка — глупая, слабая, пьяная от усталости и потери крови. Но самая искренняя за всё это время.
— Ты… жив, — прошептала я, и голос мой был лишь хриплым выдохом. — Я… знала…
Я хотела сказать что‑то ещё — объяснить, извиниться. Но тьма, которую я уже почти приняла как данность, снова нахлынула, на этот раз непобедимой волной. Её властная ладонь легла на мои глаза, унося прочь и его испуганное лицо, и тепло его рук, и звук его голоса, который прорывался сквозь нарастающий гул, крича моё имя — «Алина!» — так, будто от этого что‑то зависело.