— Дитя моё, — произнёс он мягко, и в его голосе прозвучала неподдельная жалость. — Боюсь, ничего ещё не кончено. Напротив.
Моё сердце замерло.
— Твоя жертва, твой невероятный поступок… он лишь оттянул неизбежное. Ты на время нейтрализовала действие проклятия, ослабила его хватку. Но корень зла остался. И когда оно вернётся — а оно вернётся, — оно будет сильнее. Оно заберёт не только жизнь принца. Оно заберёт его рассудок. А может, и хуже… превратит его в орудие той самой тьмы, что его отравила.
Тишина в комнате стала звонкой, давящей. Я слышала, как с треском прогорает очередная головешка в камине.
— Нет… — это был даже не шёпот, а выдох отчаяния. Я отвела взгляд к заваленному едой столику, но видела лишь своё отражение в тёмном стекле окна — измождённое, бледное, с огромными глазами, полыми от ужаса. — Но я… я чуть не умерла. Я отдала ему часть себя! Этого… этого было недостаточно?
Голос мой сорвался на высокой, истеричной ноте. Слёзы, которые я сдерживала всё это время, подступили к глазам, горячие и горькие. «Чего же тогда будет стоить настоящее спасение? Целой жизни? Моей души?» — пронеслось в голове.
Халоэрт ничего не ответил. Он просто встал, положил свою старческую, высохшую руку мне на голову в безмолвном благословении и так же тихо вышел.
И когда дверь закрылась, я наконец позволила себе рухнуть. Я перевернулась на бок, прижала скомканное одеяло к лицу и зарыдала. Тихо, безнадёжно, ощущая, как слёзы жгут щёки, а в груди ноет рана куда более страшная, чем любая, оставленная кинжалом. Я спасла его, чтобы потерять. И теперь мне предстояло сделать это снова, заплатив ещё более ужасную цену.
***
Я не имела понятия, сколько дней пролежала в этом оцепенении. Часы и сутки сливались в одно серое, безразличное полотно. Но настой Халоэрта творил чудеса — он погружал меня в глубокий, бездонный колодец без сновидений, где не было ни боли, ни тревожных видений, ни его холодного взгляда.
А потом одним утром я просто проснулась — не от стука в дверь и не от собственного стона, а оттого, что солнечный луч упал мне прямо на лицо. И впервые за долгое время у меня возникла одна‑единственная, ясная мысль: «Я не могу больше дышать этим воздухом. Мне нужно выбраться отсюда».
Эта комната стала моей изящной клеткой. Я медленно, как древняя старуха, поднялась с кровати. Ноги дрожали, подкашивались. Моё платье висело на мне мешком. Пальцы не слушались, когда я пыталась затянуть шнуровку на спине — не хватало ни сил, ни ловкости. В отчаянии я накинула на плечи мягкую шаль, забытую, видимо, Элис, безнадёжно пытаясь прикрыть ею свою немощь и неопрятность.
Я выскользнула в коридор. Тишина была звенящей, неестественной — ни шагов стражи, ни перешёптываний служанок. Как будто замок вымер. Сердце забилось тревожно, но я уже сделала первый шаг и не могла остановиться. Я помнила путь к чёрному ходу: узкая, крутая лестница для прислуги начиналась почти сразу за моей дверью. Я спускалась, цепляясь за холодную каменную стену, чувствуя, как дрожь в коленях становится всё сильнее. Лишь бы не встретить никого. Лишь бы остаться одной со своим позором и слабостью.
И вот он — сад. Я распахнула тяжёлую дверь, и в лицо мне ударила волна прохладного, влажного воздуха, пахнущего землёй, цветами и свободой. Я вдохнула полной грудью — так, что аж защипало в лёгких. И замерла, пытаясь понять: какое здесь было время года? Воздух был прохладен, как осенью, но в нём витала сладкая, тягучая, наркотическая нега весны. На кустах росли невиданные мной цветы, чьи лепестки переливались перламутром, а с ветвей столетних деревьев свисали лианы с тяжёлыми, почти синими бутонами. Это было прекрасно и чуждо одновременно.
Я брела по узким дорожкам, почти не видя ничего вокруг, просто впитывая кожей сам факт того, что я на улице, что я жива. Силы покидали меня с каждым шагом, и я уже начала сомневаться, что смогу доползти обратно до своей комнаты.
Внезапно за моей спиной раздался голос:
— Смотрю, вам уже лучше?
Я вздрогнула и подпрыгнула, будто меня хлестнули плетью. Обернувшись, я увидела его. Каэль стоял в нескольких шагах; его фигура казалась ещё выше и величавее на фоне нереального сада. На нём не было парадных одежд — только простой дублет и штаны, что делало его более… человечным.
— Ваше Высочество, — прошептала я, чувствуя, как горит лицо, — захотелось подышать свежим воздухом. Но, кажется, я не рассчитала силы.
Он медленно подошёл ближе, и его взгляд, тяжёлый и внимательный, скользнул по мне с ног до головы. Он заметил и моё неопрятное платье, и шаль, натянутую впопыхах, и мою дрожь. Но ничего не сказал — ни единого замечания.